Глава 1. Гостья
Пришла пора встретиться.
Избушка стояла на краю леса. Дверь низкая, окна маленькие, крыша мхом поросла. Никто бы не подумал, что здесь живёт та, кого весь сказочный мир зовёт Бабулей Ягулей. Но оно и к лучшему. Незачем людям знать.
Внутри пахло травами, дымом и чем-то ещё старым, глубинным. Тем, что было здесь до людей, до сказок, до времени.
Алёна сидела на табурете, спину держала прямо, привычка царская, с детства, смотрела на Ягулю и ждала.
Ягуля — бабуля как бабуля. Платок на плечах, клюка под рукой, чуни тёплые. Таких по деревням сотни: ворчливых, но добрых, с руками, которые всё помнят: и печь, и хворь, и ребёнка. Только глаза у неё были не бабкины. Бледно-жёлтые, глубокие. Если долго смотреть — начинало казаться, что за тобой смотрит не женщина, а что-то другое.
Для всего сказочного мира она Бабуля Ягуля. Та, что накормит, вылечит, совет даст, за ухо возьмёт, если надо. Та, что ведёт через Межсказье, провожает и встречает, хранит переходы. Детей полумёртвых на лопате в печь сажает, здоровыми вынимает.
Туман за окном дрогнул. Не разошёлся, не расступился, именно дрогнул, будто вдохнул. Ягуля встала. Неспеша, не охая, просто встала и пошла к двери.
Алёна хотела было тоже встать, но Ягуля остановила её движением руки.
— Сиди, милая. Это ко мне.
Дверь отворилась. На пороге стояла старуха.
Она была не старая. И не молодая. Она была... никакая. Как камень на берегу реки, который лежит там, пока река течёт, и останется, когда река уйдёт. Лицо серое, спокойное, будто его высекли из той же породы, что и валуны на тропе. Платок на голове тёмный, простой; руки сухие, с длинными пальцами; и глаза бледно-жёлтые. Такие же, как у Ягули. Только древнее.
Алёна невольно вжалась в табурет. От старухи не пахло ни травой, ни дымом. От неё пахло временем. Тем самым, которого нет.
Ягуля поклонилась:
— Матушка.
Спина гнулась медленно. И в этой медленности память её выдала то, как она видела Матушку в прошлый раз:
Бабуля Ягуля стояла чуть поодаль, и лицо её, обычно хитрое и живое, сейчас застыло, будто само готово было обратиться в камень. Она смотрела не на царя с царицей, не на богатырей куда-то дальше, в туман, где едва угадывались очертания ещё одной фигуры. Не царь, не богатырь, кто-то гораздо старше. Кто-то, кого она знала ещё до того, как стала Бабулей Ягулей. Когда у неё было другое имя и другая жизнь.
Это была боль, беспомощность и тоска древняя, как сам мир.
Кот, сидевший у её ног, вдруг встал и ткнулся лбом в её ладонь, молча. Без своих обычных «понимаааешь» и «мряяя». Просто ткнулся и замер. Яга вздрогнула, опустила руку, положила между ушей. Боль не боль, надо дальше двигаться... дальше? Так уже пришли, вернулись.
