Глава 1. Сирень у старого пруда
Дилан де Морн нёс воду из пруда. Два ведра, полные до краёв, раскачивались на коромысле, и каждый шаг отдавался приятной тяжестью в плечах. Он был крестьянином. Нищим, как все в его деревне «три дома у мельницы». Земля здесь родила скудно, сеньоры брали много, а зимы выдували тепло из щелей между брёвнами.
Ему было двадцать. Тело его знало только одну форму труда — физическую. Широкие плечи, сильные руки с набухшими венами, грудь, которая развернулась ещё в пятнадцать, когда отец поставил его за плуг. Но при этом он был полноват — так бывает с теми, кто ест много хлеба и мало мяса, кто спит на соломе и никогда не голодает по-настоящему, но и не знает изящества. Живот мягко округлялся под рубахой, бока имели приятную тяжесть. Одни в деревне говорили «добрый парень», другие — «ленивый бык», но никто не смел отрицать: силы в нём на троих.
Лицо. Тёмные, почти чёрные кудри падали на лоб, вечно лезли в глаза. Глаза карие, с золотыми искрами, которые загорались на солнце. Кожа — бледная, с россыпью акне на скулах и подбородке. Не красавец. В деревне его никто не любил за лицо. И он сам себя не любил. Но была в нём одна странность: ямки на плечах. Когда он снимал рубаху, там, где дельтовидные мышцы встречались с ключицами, образовывались две мягкие впадинки. Деревенские девки хихикали: «У Дилана там спрятаны поцелуи».
Он не верил в поцелуи. Он верил в вёдра, плуг, дрова и тишину.
Пруд назывался «Зеркалом заблудших». Глупое имя, как считал Дилан. Вода здесь была тёмной, илистой, а по краям цвела ряской. Но сегодня, в этот час, когда солнце стояло низко и золотило всё, до чего дотягивалось, пруд вдруг стал красивым. Даже святым.
Дилан поставил вёдра на траву и присел на корточки, чтобы прополоскать тряпицу для утирания лиц. И тут он её увидел.
На той стороне пруда стояла девушка.
Он не понял сначала, кто это. Слишком ярко светило солнце за её спиной, превращая фигуру в сияющий силуэт. Но потом она сделала шаг вперёд, и мир для Дилана де Морна перестал быть прежним.
— Господи помилуй, — выдохнул он и сел прямо в грязь.
Она была одета в платье из тонкого льна цвета слоновой кости, расшитое серебряной нитью по подолу. Волосы — светло-каштановые, пышные, густые — спадали до талии, и ветер играл с ними, как кошка с клубком ниток. Каждый локон переливался: то медью, то золотом, то пеплом сгоревшего утра. Таких волос не было во всей Франции. Дилан знал это точно, хотя никогда не был дальше своей мельницы.
Она подошла к воде. Босиком. Её ноги — гладкие, ухоженные, с идеальной формой икр и щиколоток — ступали по траве, как по мягкому ковру. Он подумал:
