Корабль «Экскалибур» плыл в безмолвной, густой как смоль пустоте двадцать седьмого квадранта. Это была не просто пустота, а тишина особого рода – архивная, девственная, куда не долетали даже отголоски человеческой деятельности. Семь месяцев пути от последней станцией-перевалочным пунктом «Феникс». Семь месяцев однообразного гула двигателей, мерцания контрольных панелей и вида на искривлённое поле зрения Алькубиерре, за которым звёзды сплющивались в синеватые щепки света. Экипаж из пяти человек давно перешёл ту грань, где заканчивается профессиональная сдержанность и начинается почти семейная, чуть уставшая друг от друга близость.
Капитан Арсений Волков, человек с лицом, высеченным из гранита долгими годами командования на дальних рубежах, изучал сводку телеметрии. Всё в норме. Слишком в норме. Эта миссия была формальностью, последним штрихом в картографии сектора перед тем, как объявить его безопасным для расширения. Скучная, почётная и совершенно не сулящая сюрпризов работа. Именно поэтому её поручили «Экскалибуру» и его команде ветеранов.
– Леонов, как наши запасы терпения? – не отрываясь от экрана, спросил Волков.
У штурвального, коренастого и невозмутимого Игоря Леонова, дрогнул уголок губ.
– На исходе, капитан. Если через неделю не увижу ничего интереснее спектрограммы водородного облака, начну разговаривать с кактусом в оранжерее.
– Кактус тебя не поймёт, Игорь, – раздался мягкий, насмешливый голос с центрального научного поста. – У него иная система ценностей. Ему важны фотоны и углекислый газ. Твои монологи о девушках с Титана его только напугают.
Это говорила Вера Соколова, главный научный сотрудник миссии, астрофизик с умными, чуть грустными глазами и мозгом, работавшим на скоростях, близких к световым. Она была душой и совестью экспедиции, тем, кто напоминал остальным, зачем они здесь.
– Вера права, – отозвался с инженерного поста Глеб Орлов, мужчина с руками механика-виртуоза и татуировкой в виде схемы двигателя на предплечье. – Поговори лучше с системой рециркуляции. У неё опять голосовые интонации сбоят, пищит, как раненый птенец. Должно сойти за содержательную беседу.
Пятый член экипажа, врач и ксенобиолог Марк Захаров, молча наблюдал за ними со своего кресла, медленно вращая в пальцах невесомый кубик-головоломку. Он был самым молодым, но его спокойная, аналитичная натура служила хорошим противовесом вспыльчивости Леонова и циничному юмору Орлова.
Внезапно монотонный гул корабля изменился. Это была не поломка, не сбой. Это было едва уловимое изменение тона, лёгкая вибрация, прошедшая по всему корпусу, словно гигантский колокол, висящий в пустоте, дрогнул от неслышного удара.
