Глава 1 Проклятый дар
Лето в Альдарии стояло такое, что мостовые нагревались до белого свечения, а воздух над ними дрожал, как над раскалённой сковородой. Но в королевском саду у восточной стены было влажно и зелено — старые дубы смыкали кроны над фонтаном, и вода журчала так убаюкивающе, что даже стража у ворот клевала носом.
Здесь можно было спрятаться от всего: от этикета, от церемоний, от цепкого взгляда королевы Ровены, который Кассиан чувствовал затылком даже сквозь каменные стены.
Ему было двенадцать, и он ещё не знал, что такое настоящий страх. Знал только, что птицы слетаются к нему без опаски, что отец в последнее время смотрит куда-то сквозь него, а от новой жены пахнет не цветами, как от матери, а чем-то терпким и тревожным — то ли мускусом, то ли застарелой обидой.
Он сидел на каменном бортике фонтана, болтая ногами, и крошил в пальцах чёрствую булку. Воробьи — нахальные, горластые — пикировали прямо к его ладоням, не дожидаясь, пока крошки упадут в воду.
— Ты им не просто еду даёшь, — заметила Сиена. — Ты с ними болтаешь.
— Не болтаю.
— Болтаешь. У тебя лицо делается такое... — она нахмурила брови и выпятила нижнюю губу, изображая глубокую задумчивость, — как у философа. Или у сумасшедшего.
Кассиан фыркнул и запустил в неё крошкой. Хлебный шарик угодил ей прямо в нос.
— Эй!
— Прости, я целился в рот.
— Врун. Ты никогда не промахиваешься.
Она вытерла нос рукавом — леди Эйгис пришла бы в ужас, увидев дочь за этим занятием, — и снова уселась, подобрав под себя ноги. Ей было десять, но спорила она как пятнадцатилетняя. Светлые волосы, которые горничная заплела в аккуратную косу ещё утром, уже растрепались и торчали во все стороны, как пшеничное поле после бури. Маленький нос, чуть вздёрнутый кверху, придавал её лицу вечно озорное выражение — даже когда она пыталась быть серьёзной.
— Птицы тебя не боятся, потому что ты сам как птица, — заявила она. — Длинный, тощий, и вечно где-то витаешь.
— Я не тощий.
— Тощий. Но это ничего. Король тоже тощий. Зато у тебя волосы красивые.
Кассиан машинально пригладил тёмно-каштановую прядь, упавшую на лоб. От отца ему достались не только волосы цвета горького шоколада, но и рост, и разворот плеч, который обещал стать широким. А от матери — глаза. Голубые, чистого небесного оттенка, слишком яркие для его смугловатой кожи. Слуги шептались, что у покойной королевы Дианы были такие же — и что король до сих пор не может смотреть сыну в лицо дольше нескольких секунд.
— Отец говорит, это часть моего дара, — сказал он. — Птицы чувствуют, что я... ну, что я их не трону.
