Глава 1. Тишина после грохота
Роба висела в шкафчике второй год и никогда не просыхала до конца. Я продел руки в рукава, застегнул три крючка из пяти — верхние оторвались ещё зимой вместе с тканью — и провёл ладонью по нашивке на груди. «К-231». Нитки на двойке разлохматились, и цифра читалась как единица. Мне было всё равно, а вот конвою нет: на прошлой неделе Хромой у ворот водил ногтем по нашивке и сверял со списком.
Там же лежал планшет с журналом показаний. Фанера по краю расслоилась, я подтянул зажим, чтобы ветер не рвал бумагу. Ключи лежали в сером мешке, и у трёх рукоятки треснули вдоль — я их когда-то обмотал проволокой, но она давно разболталась. Нового не выдавали давно, а требовать было не у кого.
— Юр. Юра. — Тимофей сидел на лавке, стянув один сапог, и заглядывал в него. — Гвоздь вылез. Второй раз за месяц. Ты мне его тогда чем загибал?
— Плоскогубцами.
— Плоскогубцами. — Он потряс сапогом. — А теперь у меня их нет, потому что Сивый взял и говорит — не брал. Ты представь. При мне же брал. Я говорю: при мне брал. Он: докажи. — Тимофей поставил сапог на пол, подумал и снова его поднял. — Слушай, а у вас на седьмом чай кипятят?
— Кипятят.
— Вот. А у нас титан второй месяц. Заявка лежит. — Он натянул сапог на ногу и притопнул. — Всё равно вылез.
Я взял мешок с ключами под левую руку, планшет — под правую.
— Дай гвоздь загну, — сказал я.
— Да ну, иди. Ты и так на полсмены раньше всех бегаешь, чего тебе.
За перегородкой двое спорили о деньгах — не о жалованье, а о каких-то тридцати копейках с прошлой получки, и один всё повторял: «Я тебе на бумажке напишу, хочешь, на бумажке». Я вышел.
От раздевалок до контура номер семь идти минут восемь по галерее вдоль стены. Бетонный периметр стоял слева, девять метров высотой и мокрый снизу, и вдоль него всегда тянуло сквозняком. Посёлок за спиной уже дымил трубами. В Затомье к семи утра пахло горелым жиром из столовой, и запах доходил сюда.
Контур номер семь — двенадцать манометров на нитке трубопровода, три из них в приямке, куда надо спускаться по скобам. Я начал с дальних, открыл журнал и послюнил огрызок карандаша. Огрызок был короткий, держать его приходилось щепотью.
Первый — в норме, второй тоже в норме. Третий полторы недели показывал на четверть выше остальных, и я записал его так, как записывал всегда, с пометкой «сравн.». Четвёртый, пятый. У пятого стекло было в трещинах от угла, и эту трещину я знал наизусть.
Спустился в приямок, здесь гудело сильнее, и гул шёл не сверху, а из-под ног, из нижних цехов. Я прижал планшет к колену и списал два циферблата.
