В тюрьме было так же стыло и мерзло, как на улице. От гулявшего по коридорам сквозняка у подполковника Ромашова ныли кости. Пахло влагой, камнем, безнадегой. Сквозь решетки на заледеневших окнах не разглядеть ничего, кроме снежной круговерти. В Петербурге непогодило.
Стоявший за спиной Ромашова комендант кашлянул:
– Михаил Игоревич, мы его в изоляторе заперли. – Он указал на обитую железом дверь. – Вы уж простите, Арсеньев – ваш офицер, однако ж вел он себя прескверно. Буйствовал.
– Вы точно про моего Арсеньева говорите?
Комендант выудил из-под мышки бумаги:
– Арсеньев, Герман Григорьевич. Тысяча восемьсот девяносто второго года рождения, третий сын барона Арсеньева. Подпоручик лейб-гвардии гренадерского полка. Десятого января шестнадцатого года арестован за убийство Ирины Островской.
Комендант оторвался от бумаг.
– Знаете, Михаил Игоревич, дело-то пустячное, а уже одного до вас с расследования сняли. Уж не знаю, чем не угодил.
– Разберусь.
Изолятор оказался сущей конурой. Узкой и темной.
– Ну, здравствуй, Герман.
Фигура в углу выглядела совсем не по-офицерски. Будто и не дворянин, а битая злым прохожим дворняга.
Арсеньев никогда не отличался могучим телосложением, однако ж имел гордую осанку и умел внушать солдатам почтение – даже несмотря на неподходящую офицеру привычку заикаться.
– Господин п-подполковник?..
Ромашов нахмурился. Проникнувший в ноздри запах напомнил будни окопной войны в южной Пруссии. Арсеньев выглядел под стать воспоминаниям – грязный, всклокоченный, избитый. Справа его посеревшее лицо украшал солидный кровоподтек.
– Господин п-п-подполковник, это д-действительно в-вы? Слава Б-богу! – выдавил из себя Арсеньев. – Я никого не уб-б-бивал! Г-господом Б-богом клянусь!
– Улики и свидетели говорят об обратном.
– К-какие еще с-свидетели?! Я н-не в-винов… не вин-н-н-н…
За два десятка лет службы в императорской армии Ромашов насмотрелся всякого. Сколько перспективных молокососов изгадили карьеру. Кто из-за взрывного характера, кто из-за неуемной гордыни. А то и вовсе из-за женщин или выпивки.
«Эх, ошибся я в тебе, Герман, – с легкой жалостью подумал Ромашов. – Казалось, далеко пойдешь».
– Я не в-виновен. Не в-виновен. Меня оболгали. С-слышите, п-подполковник? Ира… Ир-рочка… я никогда бы такого не сделал. Она же ж-ж-женщ…
– Женщина. – подсказал Ромашов. – И еще какая! Солистка Мариинского, море поклонников. Вы, значит, любовниками были?
