Татьяна Воронова
Жизнь, смерть, любовь и немая сцена
рассказы и пьесы
Нас двое
Позволь представиться…
Впрочем, лучше я не буду этого делать. Не потому, что так невежлив, чтобы заставлять тебя тратить время на общение с незнакомцем… но если бы с тобой случилось то же, что и со мной, – ты бы сам себе этого не позволил.
Да и кто из нас станет твоим знакомым? Нас двое, меня двое; но с одним ты просто не захочешь разговаривать – он любому, даже себе гадок, – а второй почти умер во мне: еще немного, и его совсем не станет. Самое страшное – задавленный своей новой, отвратительной сущностью, я все же иногда вспоминаю, что был когда-то иным…
Лютость, лютость моя, чадящая перегаром старости и поедающая меня моим же собственным ядом! Я весь зарос шерстью, грубой, коричневой шерстью, – но она уже начинает выпадать, обнажая задубелую шершавую кожу, покрытую желтоватой чешуей, как коростой. Мне холодно; я прикрыл бы себя перепончатыми крыльями в бородавках, они широки – но уже не осталось сил поднять их. Скоро – о-о, унижение! – их насквозь изгрызут мыши и примутся потом за мой длинный голый хвост, совсем не признав в нем почти такой же, как и у них самих! Только, пожалуй, побольше… Клыки, торчащие их пасти, почернели и гниют, боль сверлит (почему-то всегда по ночам) почти без перерыва. Иной раз я от нее готов землю насквозь пробуравить – а вместо этого только лежу и царапаю… да какое там царапаю, просто провожу по земле когтями время от времени: они ведь тоже слабеют…
Ты не хочешь смотреть на меня? Страшно, да? Мерзко? Понимаю… А ведь было время, когда я ничем от тебя не отличался. Больше того – ты бы мне мог позавидовать.
Да и кто бы не захотел быть похожим на меня, хотя бы немного, – когда не знали надежнее и искуснее меня воина во всем Можжевеловом Краю? Так, кажется, назывались наши места… Болотистый северный край, боками выходящий к морю. У самой его кромки – огромным серыми бородавками в воду впиваются скалы – у одной из них я сейчас залег…
Я был когда-то человеком. Как и все, имел жену… Красивую, подумаешь ты? Да пожалуй, редкой красавицей она не была; вот только глаза у жены были точно особенные: чистые, черные, ясные, как вода в колодце, когда посмотришь туда ночью… и дна им не видно.
Отца я лишился в ранней молодости, когда только-только научился сносно владеть оружием; но мать жила со мной все время. Здоровье я унаследовал от нее, а ростом и статью – пошел в отца. Мать часто говорила мне об этом, а жена – я взял ее совсем молодой – придумала себе такую забаву: заставляла меня, когда мы сидели вечером дома, поворачиваться к свету и говорила при этом, будто ободок зрачка у меня чуть-чуть серебрится. Не знаю, правдой ли это было – так утверждала моя жена, а женщинам, особенно влюбленным, трудно в чем-либо верить.
