Часть первая. Свет, который мы зажгли
В кресле дирижёра не было приборов — только Зара Аль-Фарид и тишина, которую она училась слушать одиннадцать лет.
Она прижала два пальца к грудине, под ключицей, где кожа помнила холод интерфейса, и нырнула.
Зал «Прометея» исчез. Исчез гул контейнмента в зубах, исчез ледяной сквозняк климат-контроля и привкус остывшего кофе. Осталась мембрана — то, что в документах называли квантовым вакуумом, а Зара про себя звала простынёй: ткань, натянутая так туго, что хотелось провести по ней ладонью. Под простынёй не было ничего. Из этого ничего «Прометей» и доил энергию — по капле, по напёрстку, осторожно, как воруют молоко из-под спящей кошки.
— Градиент в норме, — сказала она, и собственный голос пришёл к ней издалека. — Поле дышит ровно.
В наушнике откликнулся дежурный инженер, но слова прошли мимо. В погружении речь становилась лишней. Здесь Зара чувствовала поле напрямую — как пловец чувствует течение бедром, прежде чем поймёт его головой. Сейчас течение было гладким. Она вела извлечение по самому краю дозволенного, там, где отдача богаче всего и где простыня начинает дрожать от соблазна сорваться в резонанс.
Резонанс был запретным словом. Стоило поле подтолкнуть чуть сильнее — и контейнмент схлопнулся бы в вакуум, в ту самую дыру, из которой брал; «вспышка», как это значилось в красной строке протокола, под двумя подписями и грифом. Вспышка означала прокол простыни насквозь. О ней не говорили вслух, как не говорят о петле в доме повешенного.
Зара держала поле в ладони, не давая ему ни рвануть, ни уснуть. В этом и состояло её ремесло — не качать энергию, а уговаривать ничто отдавать её добровольно. Тысяча инженеров умела открыть кран. Дирижёром звали ту, что слышала, когда кран собирается захлебнуться.
Тишина была ровной. Слишком ровной, подумала она потом, гораздо позже, когда вспоминала этот час и не могла простить себе, что не остановилась. Но тогда ровность означала только одно: всё идёт правильно.
— Зара. — Голос в наушнике стал ближе, настойчивей. — Зара, ты под полем три часа. Смена кончилась.
Она вынырнула.
Зал собрался обратно — мониторы, синий полумрак, белизна солончака за бронестеклом, такая яркая, что резала даже сквозь поляризацию. Во рту стоял металл. Под ключицей горело. Зара отняла пальцы от грудины и заметила, что они дрожат, — мелко, как у Восса. Эту дрожь она у себя не любила больше всего.
— Который час, — сказала она. Не вопрос — она уже знала по тому, как заломило поясницу.
— Половина десятого. — Молодой дежурный смотрел виновато, будто это он украл у неё вечер. — Из медкрыла звонили. Дважды.
