В тот год зима пришла рано.
Она выползла из северных болот промозглым туманом, ударила первыми заморозками по ещё не опавшей листве и посеребрила траву на полянах таким жёстким инеем, что он хрустел под ногами, как битое стекло. Лес замер в тревожном ожидании, притихший и настороженный. Даже старые ели, вечно шумящие даже в безветрие, словно придержали свои колючие лапы, боясь выдать чужое присутствие.
Веда стояла на крыльце своей сторожки и смотрела, как низкое, негреющее солнце пытается пробиться сквозь свинцовую пелену облаков. Она любила это время. Любила, когда мир вокруг замирает, когда запахи становятся резче, а звуки – обманчивее. В такие дни лес говорил с ней громче обычного.
– Тихо сегодня, – прошептала она, поправляя сползший с плеч шерстяной платок. – Спите.
В ответ ей откликнулся лишь одинокий вороний грай, далекий и надрывный.
Веда зябко повела плечами. Ей не было холодно – кровь у ведьм всегда горячая, мать говорила, что это пламя рода греет изнутри. Но озноб, идущий откуда-то изнутри, из самого нутра, она чувствовала постоянно. Он поселился в ней семнадцать лет назад, в ту ночь, когда небо над домом полыхало алым, а мамин крик расколол тишину на «до» и «после».
– Никому не отдавай сердце, Веденея! – кричала мать, в последний раз сжимая её маленькую ладошку. – Поклянись! Поклянись, что не полюбишь! Иначе – смерть!
Она сдержала клятву.
Семнадцать лет. Шесть тысяч двести пять дней. Ни одного вздоха, ни одного биения сердца, обращённого к мужчине. Деревенские парни, что по глупости пытались заглядываться на «лесную лекарку», быстро переставали это делать. Стоило кому-то из них приблизиться слишком близко, проявить излишнюю симпатию, как Веда чувствовала этот проклятый зуд в кончиках пальцев – сигнал. Предупреждение магии: «Этот умрёт. Отойди. Не смей».
Она привыкла. Привыкла спать одна в холоде, привыкла отводить взгляд, привыкла к вечному, ноющему одиночеству, которое стало её вторым «я». Здесь, в глубине леса, в сторожке, доставшейся от матери, она была в безопасности. Здесь её никто не трогал.
День выдался хлопотным. Веда собрала последние целебные коренья, пополнила запасы сушеницы и уже собиралась растопить печь, когда ветер переменился.
Она замерла с охапкой дров в руках.
Ветер принёс запах. Чужой. Металлический и сладковатый – так пахнет свежая кровь, смешанная с болотной тиной.
Веда насторожилась, прикрыв глаза, прислушиваясь к лесу. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина. Даже вороны замолчали. А потом где-то далеко, со стороны Топяного болота, хрустнула ветка. И ещё одна.
