Глава 1. День, когда замки не открылись
Демьян Сорокин проснулся за минуту до того, как умерла бабушка.
Он не знал, что она умирает. Он знал только, что проснулся не сам — его разбудило что-то. Не звук, не свет, не скрип половицы. Что-то среднее — как будто кто-то назвал его имя, но без слов, без голоса, изнутри. Как щелчок в пустой комнате: не слышишь, а чувствуешь, что что-то поменялось. Как когда выключают холодильник — и ты просыпаешься не от шума, а от его отсутствия.
Демьян сел на кровати. Три часа ночи. За окном — ноябрьский Екатеринбург, серый, мокрый, с сыплющим снегом, который не ложился на асфальт, а стирался в него, как мел с доски. Фонарь на углу Вайнера мигал — третий месяц уже, никто не чинил. Капли стучали по карнизу — без мелодии, без ритма, просто стучали, как сосед, который хочет войти и не решается постучать.
Квартира на Вайнера, трёхкомнатная, тёплая. Запах — валерьянки и старых книг. Бабушкиных книг: они стояли на полках, в шкафу, на подоконнике, на полу, на кухне между банками с крупой. Бабушка читала всё романы, стихи, учебники по геологии, кулинарные книги на французском, которые покупала в букинисте на Малышева и не понимала, но говорила: «Язык нужно держать в форме, Дёма, как спину. Разгибать каждый день, иначе скукожишься».
Демьян любил этот запах. Валерьянка, книги, бабушкин шампунь «Яблоневый цвет» — двадцать рублей в аптеке на Ленина, в розовом флаконе с яблоком на этикетке. Запах дома. Не квартиры — дома. Разницу Демьян понял только сейчас, когда дома не стало.
Бабушка спала в дальней комнате. Демьян подошёл — босиком, по ледяному паркету, ёжась, и увидел, что бабушка лежит с открытыми глазами. Она смотрела в потолок. Губы шевелились.
— Бабушка?
Она не ответила. Губы двигались беззвучно, будто она говорила с кем-то, кого Демьян не видел. Может, с дедушкой — дедушка умер, когда Демьяну было два, и бабушка иногда говорила с ним по вечерам, тихо, на кухне, когда думала, что Демьян не слышит. «Коля, я борщ переварила. Коля, Дёма двойку по алгебре получил. Коля, мне бы тебя на час». Но сейчас не вечер. Три часа ночи. И бабушка говорила не с дедушкой. Она говорила — с тишиной. Потом она медленно повернула голову и посмотрела на него. Глаза — ясные. Не мутные, не больные. Ясные, как утром, когда просыпалась и сразу — не потягиваясь, не зевая шла на кухню варить кофе. Кофе она варила в турке, медной, бабушкиной, с отколотой ручкой, и пила из чашки с трещиной, которую склеила скотчем, потому что «выбрасывать — грех, работает же».
