Глава 1. Запах пыли и страх перемен
Никанор Иванович всегда ценил порядок. Порядок в расписании, порядок в лабораторных записях, порядок в классе. Даже его седая шевелюра, всегда аккуратно подстриженная, была своего рода манифестом против хаоса. В свои семьдесят два года он был живой легендой школы №17, человеком, способным объяснить закон Ома с помощью мокрой тряпки и пары ржавых гвоздей.
Именно этот порядок и нарушился.
Последнее, что помнил Никанор Иванович, — это мерзкий, пронзительный скрежет. Он переходил дорогу, держа в руках старенький, любимый томик «Курса общей физики», когда в него на полном ходу врезался новенький, блестящий внедорожник, которого он не заметил из-за ослепительного полуденного солнца.
Вспышка. Резкая, невыносимая боль, а затем... тишина, густая, как смола.
Он открыл глаза.
Первое, что ударило по его рецепторам — это запах. Не привычный запах мела, старого дерева и спиртового раствора, а что-то первобытное: сырая земля, дым от костра, животный пот и острая, едкая вонь навоза.
Никанор Иванович застонал. Голос прозвучал чуждо. Высокий, немного ломкий, совершенно незнакомый. Он попытался потереть виски, но его руки... они были тонкими, с мозолями, которые выглядели как застарелые шрамы от тяжелой работы, а не от царапин, полученных при чистке горелки Бунзена.
Он сидел, сгорбившись, на чем-то грубом и волокнистом. Огляделся.
Это была не больничная палата. Это был сарай или, может быть, очень бедный дом. Стены — грубо сколоченные доски, кое-где проглядывала солома. Вместо привычных окон — узкие проемы, затянутые чем-то вроде пергамента или промасленной ткани, через которые лился скудный, желтоватый свет.
В углу мерцало тусклое пламя очага, не русской печи, а примитивного кострища, над которым висел чугунный котел.
«Галлюцинации от удара», — пронеслось в голове старого учителя. Он попытался встать, но ноги подкосились.
Он заметил рядом с собой деревянный ковш, наполненный чистой водой. Ему страшно захотелось пить. Никанор Иванович взял этот ковш, наклонился к воде... И тут он увидел отражение.
Это было не его лицо. Лицо, которое он знал по портрету, висевшему в кабинете, — с глубокими морщинами вокруг глаз, с упрямым подбородком и вечной усталостью мудрого человека, — исчезло.
Вместо него на него смотрел юноша. Молодой, почти мальчишеский подбородок, который еще не приобрел решительности. Густые, темные, как вороново крыло, волосы спутаны и грязны. Глаза... Его собственные глаза, всегда казавшиеся Никанору Ивановичу проницательными, теперь смотрели из-под широких, испуганных бровей. Кожа была грубой, загорелой, но под этой внешней оболочкой чувствовалась юношеская, почти нерастраченная энергия.
