— Виновен!
Верховный судья стукнул молотком о деревянную подставку.
— Приговор — десять лет каторги!
Я вздрогнула и вынырнула из задумчивости.
Вокруг меня по-прежнему восседали члены суда, а в центре зала всё так же стоял герр Садик, теперь уже бывший замминистра сельского хозяйства, но от его важности и лоска не осталось и следа. Жалкий, взмокший от пота, с красными слезящимися глазами и трясущимися руками, сейчас он мог вызвать в сердцах присутствующих лишь презрение и брезгливость.
Я перестала слушать его ещё на той стадии, где он начал жаловаться на судьбу: его никто не понимает… жена закрутила роман с более богатым соседом… а тёща пилит за то, что их мобилю уже пять лет.
Если бы я не знала, что Садик происходит из семьи потомственных чиновников, а в жёны он взял девицу с огромным приданым, то может быть, я бы его пожалела.
Может быть... Но скорее, нет… Ненавижу лжецов.
— Но ведь никто не пострадал, — без умолку блеял он. — Ну и что, что удобрения не те… растениям-то всё равно!
Я стиснула зубы.
“Никто” — это фермеры, которые три года подряд теряли посевы и брали займы под будущий урожай, отдавая себя в руки кредиторам. “Никто” — это дети, которым в конце зимы варили похлёбку из одной крупы. “Никто” — это женщины, которые шли в лес собирать ягоды, грибы, коренья, чтобы хоть как-то накормить семью.
Фермеры списывали неурожаи на “внешние факторы”: погоду, насекомых, грызунов. А копать следовало не в полях, а в самом сердце Альтеи — в министерстве.
Три года Садик присваивал разницу между удобрениями высшего качества и дешёвой калийной солью, которой подменяли продукцию. Вместе с ним пошли под суд и более мелкие участники схемы, изготовители контрафакта и те, кто менял этикетки на мешках.
— Ария Хорн, у вас есть замечания по показаниям подсудимого? — вежливо обратился ко мне Верховный судья, подобострастно заглядывая в лицо.
Формально я всего лишь консультант. Неформально — я могла разнести карьеру любого из сидящих здесь одной фразой.
Я пожала плечами.
— Нет, — ответила коротко. — С приговором согласна.
Заседание закончилось. Конвоиры вывели герра Садика из зала. Я тоже засобиралась на выход.
Отец ушёл с должности Верховного судьи в прошлом году, и без него в зале стало как-то скучно и тоскливо. Раньше, на таких вот затянутых заседаниях мы обменивались шутливыми записками, рисовали крошечные карикатуры на полях повесток, считали кашляния и падения ручек, споря о финальном счёте, составляли список дел «после этого бесконечного заседания» — от пирожных в кафе до прогулки по набережной и ещё много всего другого. Мой отец великий выдумщик, а я — его любимая дочурка.
