Когда на экране мобилы высветился номер Булата, я не почувствовал ничего кроме лёгкого любопытства. С ним бессмысленно пытаться угадать, что привело его к тебе на этот раз.
— Шалом, — без предисловий начал он. — Хочешь побывать на настоящем языческом празднике?
— Поясни?
— Короче, есть тут один хуторок недалеко от Пошехонья...
Что сказать, идеи у Булата всегда были самые разнообразные, да и всяким духовным он увлекался давно и основательно. Юнг, Кастанеда, «Хохот шамана», «Хроники российской саньясы», труды профессора Торчинова, казалось, он перечитал и перепробовал всё, что только можно. И что особо ценно, несмотря на разницу лет в десять в гибкости ума и лёгкости на подъём Булат легко бы дал фору и мне, и кому помладше.
Я относился к увлечениям друга без осуждения, но с долей некоторого здравого скептицизма. Искать знаки судьбы — это хорошо, но заработают ли они мне денег? Впрочем, порой он отрывал действительно интересное. Как-то раз мы на целую неделю заехали трудниками в самый настоящий монастырь. Не в один из этих попсовых типа Лавры или Дивеева, а в такой вот небольшой аутентичный, где-то под Рязанью. Ночевали в крохотных кельях со стенами, толщиной в метр, ходили на бесконечные службы, солили огурцы в бочках с человеческий рост. Помню, монах, страшно перекособоченный, седой до изумления, но неизменно бодрый, очень хвалил мою укладку, говорил, что у меня хороший глазомер.
Через пару дней мы уже тряслись по разбитой дороге на Булатовском «Святогоре». Москвичи вообще странные машины. Вроде и модель нестарая, и движок французский, а всё равно скрипит и трясётся, как ржавое ведро с болтами. И непонятно, то ли вентилятор дует, то ли просто ветер из-под капота. Это вам не вазовские пятнашки, там сразу видно — машина. Хотя чего тут жаловаться, едет ведь. Реношный движок тащит, а остальное уже мелочи жизни.
Как-то незаметно, в промежутке между дискуссией о бесполезности Гегеля и рассуждениями об эффективности холотропного дыхания потерялись поля Московской области и пошли густые ярославские леса, то плотные лиственные чащобы и ельники, то вдруг почти что открытые, дышащие светом сосновые. Где-то на обочине, остановившись на пописать, Булат втянул смолистый, хвойный воздух и заявил:
— Эх, вот тут чувствуется настоящая матушка Россия, не то, что в этой вашей вонючей Москве.
Я покосился на его хитрый монгольский профиль и возражать не стал.
Солнце уже коснулось вершин деревьев, когда мы, благополучно постояв в Ярославских пробках и проехав насквозь Пошехонье, больше похожее на огромную деревню, чем на город, свернули сначала с более-менее приличного шоссе на скорее менее, чем более приличное, а потом уже и на нечто вовсе неприличное, лишь формально имевшее право именоваться просёлком.
