Солнце ещё не успело толком прогреть зябкий утренний воздух, а отец уже затягивал ремень с ножом. Он насвистывал какую-то веселую мелодию и улыбался так, словно впереди его ждал не глухой, неприветливый лес, а шумный праздник.
— Сегодня вернусь с богатой добычей, — пообещал он, озорно подмигнув мне. — Может, даже с чем-то таким, о чём потом всей деревней легенды складывать будут.
Я попыталась улыбнуться в ответ, но губы не слушались. Внутри всё стянуло ледяным узлом. Знаете это чувство, когда стоишь на краю обрыва и краем глаза замечаешь, как земля под ногами начинает беззвучно осыпаться?
— Пап, может, не пойдёшь сегодня? — выпалила я, сама пугаясь собственной смелости. — Ветер какой-то… неправильный. Слышишь, как деревья шумят? Они не шелестят, они гудят. Предупреждают.
Отец рассмеялся — раскатисто, легко. Обычно этот смех прогонял любые мои страхи, но не сегодня.
— Вот это и есть самое лучшее в охоте, Мира: когда лес говорит. А я его понимаю. Не переживай, дочка. Я вернусь к ужину, ещё успеешь наворчать, что опять принёс костлявого зайца, когда ты хотела пирог с ягодами.
Мама только вздохнула, привычно не сказав ни слова упрёка, — за годы она смирилась с его страстью к лесу. Сестра, туго завязывая платок у зеркала, фыркнула:
— Да она просто не хочет сегодня одна за скотиной убирать. Признайся, Мира!
Я промолчала. Как было объяснить им это давящее чувство? Небо казалось слишком бледным для утра, воздух — неестественно густым, тяжелым, а мир на секунду замер и прислушался к чему-то страшному, чего я пока не могла разобрать.
Отец легко, по-отцовски хлопнул меня по плечу и вышел за калитку, вновь подхватив свою насвистываемую мелодию. Тропинка быстро скрыла его за поворотом. Сначала исчез силуэт, потом растаяли шаги, и вот уже только этот беззаботный свист ещё держался в воздухе, пока не растворился окончательно.
Я так и осталась стоять у калитки. Пальцы сжимали деревянные планки с такой силой, что занозы впивались в кожу, но боли не было. В горле бился крик: «Вернись! Останься дома хоть на день!», но он застрял где-то под рёбрами. Если я сейчас закричу, все посмотрят на меня как на сумасшедшую. Скажут: «Что с тобой? Отец сотни раз ходил и всегда возвращался».
И они были бы правы. До этого дня.
День тянулся мучительно долго, словно нарочно растягивался, давая мне время тысячу раз пожалеть о собственной трусости. Я бродила по дому, прикасаясь к вещам, которые ещё помнили его руки: ручке двери, спинке стула, зазубрине на краю стола. Мне казалось, они всё ещё хранят его тепло.
