Большой Маяк ведёт дневник одиночества, море поёт свои старые песни, а на горизонте появляется белый парус, еще не знающий, что скоро случится шторм.
Большой одинокий Маяк стоял на краю скалы.
Так, во всяком случае, ему казалось. Конечно, он знал — теоретически, — что за морем есть другие земли, что где-то существуют города из камня и дерева, что живут на свете люди, которые строят корабли и пишут книги, и что сам он был построен чьими-то руками в незапамятные времена. Но знание это было абстрактным, как знание о том, что звезды — это раскаленные газовые шары, а не серебряные гвозди, вбитые в чёрный бархат небес. Теоретически — да. Но когда стоишь на скале и смотришь в горизонт, а горизонт всё длится и длится, не прерываясь ничем, кроме водной глади и облаков, — поневоле начинаешь верить, что ты и есть начало и конец всего сущего.
Маяк был стар. Очень стар. Он не помнил дня своего рождения — только смутный, почти выветрившийся из каменной памяти образ: горячее прикосновение раствора, тяжесть первого блока, положенного в основание, и гулкий, низкий голос, произнесший слова, которые он не разобрал. Возможно, это была молитва. Возможно — проклятие. Возможно — просто рабочая брань уставшего каменщика. Теперь уже не узнать.
Время текло сквозь него, как вода сквозь пористый известняк. Дни, ночи, зимы и лета сливались в сплошную череду света и тьмы, тепла и холода, штиля и шторма. Маяк научился различать их не по календарю — календаря у него не было, — а по запаху и цвету. Весна пахла мокрой солью и тающим льдом, была бело-голубой, с прожилками робкой зелени на скалах. Лето наступало жарким маревом, дрожащим над водой, пахло сухими водорослями и рыбьей чешуёй, было ослепительно-синим и золотым. Осень приходила туманами — густыми, молочными, пахнущими прелым деревом и дальней гарью, была серой и бурой. А зима завывала ледяными ветрами, несла колючий снег, секущий каменные стены, и пахла чистотой — такой пронзительной, что даже у камня захватывало дух.
Но всё это было лишь фоном. Декорацией. Главным содержанием жизни Маяка было ожидание.
Он ждал корабли.
Не какие-то конкретные — он не знал их по именам, потому что корабли редко представлялись маякам. Он ждал просто сам факт их появления: далекую точку на горизонте, которая постепенно вырастает в силуэт с мачтами и парусами, приближается, на мгновение становится реальной, осязаемой, почти близкой — а затем уходит, растворяется вдали, оставляя лишь тающий след на воде. В этом была его работа. Его предназначение. Его суть.
