Фашистская Германия, Ульм. 1944 год
Капитан Олаф Иммель внимательно рассматривал агитационный плакат и задавался вопросом – какому идиоту пришло в голову повесить это в комнате для допросов? В секретном бункере «Аненербе»? В тридцати метрах под землей и, соответственно, на тридцать метров ближе к адскому пеклу? Крайне сомнительно, чтобы тех, кого здесь забивали до смерти, интересовала нацистская пропаганда. Или это для того, чтобы настроить следователей и палачей на позитивный и жизнеутверждающий лад?
Олаф вздохнул. В целом плакат был неплох. Грудастая арийка со снопами золотистой пшеницы, серп, больше напоминающий ритуальный кельтский нож. Аккуратный платок и непременная алая повязка с черной свастикой. Серьезные голубые глаза холодно взирают на покрытый мраком восток. Пожалуй, бюст у нее все-таки карикатурно огромный. Интересно, как комиссия пропустила это? Или, наоборот, художник учитывал их личные пожелания? А ведь этот парень мог бы нарисовать что-нибудь действительно стоящее! Например, руины, в которые очень скоро превратятся немецкие города. Дерьмо.
Уголки тонких губ капитана приподнялись. Как эта мысль не пришла ему в голову раньше? Сегодня его клиент – католический священник. А эти «вороны» до сих пор соблюдают целибат. Может быть, использовать плакат в качестве дополнительной меры воздействия? Олаф вздохнул. Шутки кончились, пауза затянулась. Пора было возвращаться к текущим вопросам.
Капитан Иммель резко повернулся, стремительно пересек крохотную комнату без окон, и сел за свой стол – единственную мебель в этом железном подземном склепе. Все его движения были молниеносны и порывисты, Олаф любил удивлять окружающих неожиданной сменой настроения и ритма допроса. Достал из верхнего ящика стола пачку американских сигарет, не забыв быстро заглянуть в маленькое круглое зеркало. Капитан заботился о своей внешности. Что же, пока он еще держится молодцом, несмотря на тридцать пять лет и бессонные ночи.
Иммель прекрасно понимал, что кристальная арийская внешность помогает его карьере. Серые ледяные глаза, светлые волосы, твердый мраморный подбородок. Пожалуй, некоторые сослуживцы даже считали его туповатым красавчиком, но это только шло ему на пользу. В нем не видели конкурента. А зря. Олаф чиркнул спичкой, глубоко затянулся. Прищурившись, чтобы не щипало глаза, капитан рассматривал священника, который сейчас мистически «парил» в клубах сигаретного дыма. Пожалуй, Фридрих перестарался. Как всегда. Глаз старика заплыл, губа разбита, к тому же он лишился пары зубов. Из разбитой брови течет кровь. Левая рука висит, как плеть – или сломана, или вывихнута. Тело доктора философии и медицины Клауса обмякло, он постепенно сползал с жесткого и крайне неудобного стула. Но все еще был в сознании. Капитан бросил осуждающий взгляд в угол комнаты, где замерла приземистая тень. Фридрих шевельнулся. Убежденный «эсэсовский» садист, не знающий жалости и сострадания, откровенно маялся под недовольным взглядом начальства, что доставляло Олафу некоторое горькое удовлетворение. Фридрих был абсолютным кретином на грани слабоумия. Невысокий рост он компенсировал чрезвычайно развитой мускулатурой и некоторым воображением, которое применял исключительно в сфере своего ремесла. Он никогда не пользовался специальными «инструментами» – сама его фигура и мертвые поросячьи глазки уже внушали абсолютный ужас каждому, кому не посчастливилось познакомиться с ним. Фридрих был уже не молод, но выше капрала так и не поднялся. Впрочем, большего от жизни он и не желал. Олаф нахмурился – кажется, он где-то слышал, что его штатный палач давно женат и счастлив в браке.
