Темнота была тёплая.
Она обступала его со всех сторон, вплотную, и приходилась ему точно по мерке. Пахла она так, как потом будет пахнуть для него всё хорошее на свете: воском, хлебом и чьим-то терпеливым дыханием. Сверху у темноты имелась крышка, тонкая, чуть прогибавшаяся, если упереться в неё лбом. Он не знал, что её положено прогрызть. Он начал грызть потому, что она оказалась перед ним, а других занятий ему пока не предложили.
Воск уступал неохотно, с тем вежливым упорством, с каким уступает всякая дверь, запертая для твоего же блага. За стенкой, слева, кто-то занимался тем же самым, только громче, веселее и, судя по звуку, бестолковее: там грызли, потом замирали, словно прислушивались к собственной работе, находили её превосходной и принимались снова. Он стал грызть в лад. Так у него завёлся товарищ, раньше, чем завёлся свет.
Света, впрочем, не оказалось и потом. Когда край крышки наконец отошёл и он выставил наружу голову, снаружи было так же темно, как внутри, только гораздо просторнее. Темнота гудела. Она была густо населена: по ней шли, её перебегали наискось, в ней сталкивались, наскоро ощупывали друг друга усиками и расходились пчёлы, тысячи пчёл, и у каждой было дело. Это был улей, и улей был занят. Никто не остановился поглядеть на новорождённого. Одна, пробегая, тронула его на ходу усиком по лбу, как трогают крышку на ячейке, цела ли, и побежала дальше, и он понял, что принят. Куда именно, ему не сообщили.
Слева с хрустом отвалилась соседняя крышка, и из ячейки вывалилось, иначе не скажешь, нечто мокрое, взъерошенное и чрезвычайно собою довольное.
— Слыхал? — сказало оно. — Это я сам!
— Слыхал, — ответил он. — Ты очень громко сам.
Мокрое существо обдумало это, не нашло ничего обидного и засмеялось. Смеялось оно всем телом, от усиков до кончиков крыльев, и было ясно, что мир, в который оно только что выбралось, ему уже нравится, целиком и заранее, включая те его части, которых оно ещё не видело.
Тут на них набежала кормилица, озабоченная, из тех, что всегда опаздывают сразу в три места.
— Двое, — сказала она, не то им, не то себе. — Так. На чём мы остановились? — Она пошевелила усиками, припоминая. — Донник был, люцерна была… Клевер. Ты Клевер. А ты, стало быть, следующий: Тёрн. Запомнили? Вот и хорошо, больше не понадобится. Уборщики, за мной!
И побежала, не оглядываясь, в полной уверенности, что за ней бегут.
Они побежали.
— А что мы будем убирать? — спросил на бегу Клевер, которому всё было интересно.
— То, откуда вышли, — бросила кормилица. — Порядок такой.
