Бакки трясло. Не от страха — страх это когда хотя бы понимаешь, что происходит. Это была другая дрожь: мелкая, бесконтрольная, та, которую не остановить, сколько бы ни сжимал зубы. Три недели. Всего три недели — а казалось, что прошла целая другая жизнь.
Той ночью небо резали молнии — не обычные, ветвящиеся, а хирургически точные. Будто кто-то вспарывал небосвод скальпелем. После каждого разряда оставался слабый фосфоресцирующий след, который не гас три, может четыре секунды. Потом техника встала. Рации хрипели — и замолчали. А потом пришли они.
«Оборотни» — кто придумал это слово, Бакки не знал. Просто однажды услышал , и оно прилипло. Двухметровые, в доспехах цвета обожжённого обсидиана, Кожа — оранжевая, — местами чернела и пузырилась. Их глаза... Он старался в них не смотреть. Оранжевое пламя, живое и холодное одновременно. Пули рикошетили от их защиты, пробивал только крупны калибр. В ближнем бою один мог раскидать пятерых без видимых усилий — не ревя, не напрягаясь. Почти лениво. И радиация. После каждого столкновения выжившие жаловались на жжение изнутри. Через день — кровь. Через три — отказывали органы. Медики называли это «острым лучевым поражением», но никто из них не верил, что понимает, что это такое на самом деле.
— Имперские держатся дольше всех, — прошипел Бакки, вжимаясь спиной в кирпичную кладку, плечом к плечу с Ридли. — Слышал, закрепились в катакомбах под старым арсеналом. Бункеры ещё довоенные, глубокие...
Голос сорвался. Он и сам не знал, зачем это говорит. Может, просто чтобы не молчать.
Солдаты Российской империи были другими. Он видел это своими глазами — не слышал, не читал, а видел. Раненый имперец с перебитыми ногами, не способный встать, дотянулся до автомата и отстреливался, пока не кончились патроны. Потом зубами выдернул чеку гранаты. Успел положить троих. Это не было геройством в том смысле, к которому Бакки привык по фильмам — это было что-то более тихое и страшное. Как если бы человек просто делал то, что считал единственно возможным. Без колебаний.
Но даже их рубежи теперь трещали.
— Чёрт меня дёрнул, — сказал он сквозь зубы — тихо, себе под нос. — Чёрт меня дёрнул подписать этот контракт.
Ридли не ответил. Что тут скажешь.
Что-то тяжёлое врезалось в землю в двух метрах — не взрыв, а удар, глухой и массивный, как если бы уронили бетонный блок. Пыль. Осколки кирпича по шлему.
— Рассредоточиться! — Бакки уже бежал, зажав «Винчестер» обеими руками. — Перебежка к северным руинам! По одному, прикрывайте!
Они бежали вверх по склону. Не тактически, не организованно — просто бежали, потому что внизу было хуже. Камни, корни, скользкая грязь после недавнего дождя. Кто-то упал, поднялся, продолжил. Дышать было тяжело — не от бега, а от этого запаха горелого металла, который они тащили за собой с каждого боя. С каждого дня.
