С того момента, как сознание Лины вынырнуло из младенческого тумана, она усвоила первый урок: ори не ори, дери горло до хрипа — никто не придёт. В их комнатушке, скупо освещённой огарками, вечно гуляли сквозняки. Солома под маленьким тельцем кололась, а мокрые пелёнки меняли строго по расписанию, словно по какому-то механическому протоколу. Чужие, жёсткие руки поднимали её, переодевали, вливали в рот порцию жирного молока и снова бросали в одиночество. Хотя нет, не совсем в одиночество — в ряд с ней стояли криво сколоченные ящики, больше похожие на портовую тару, чем на колыбели. В них копошились такие же «дары» последней войны.
Великая бойня оставила после себя не только выжженную, мёртвую землю, но и их — сирот, лишённых имён и будущего. Девочку назвали Линой.
Едва она научилась крепко стоять на ногах, пришло время платить за своё существование. Приют, ютившийся в перестроенных залах старого храма, не числился в списках благотворителей — власти предпочитали его не замечать, поэтому выживали здесь своими силами. С годами Лина осознала вторую истину приюта: чем ты старше, тем тяжелее ярмо. Маленькие огороды, дающие скудный урожай овощей, уход за скотиной, кухонная гарь… А иногда их, серую безликую толпу, выводили в город Лавэль — разгребать снег или вычищать нечистоты с мостовых.
Однажды, перетаскивая тяжеленный мешок с овощным жмыхом, Лина вздрогнула от резкой брани, эхом разлетевшейся по коридору.
— Мерзкие пиявки! Снова в кладовую ночью лазили?! — гремел бас поварихи Фран. Женщина она была не злая, но острая на язык и скорая на расправу.
Звучный шлепок, а следом — сдавленный всхлип. Это было лишь прелюдией: Лина знала, что вечером нарушителя ждёт публичная порка на площади. «Пиявки» — так здесь называли всех, кто выполнял чёрную работу. Лина давно заметила, что их маленькое общество, несмотря на общую нищету, было неоднородным. Оно напоминало кастовую систему большого города.
Низшую ступень занимали «пиявки» — самое многочисленное сборище оборвышей в одинаковых перешитых рубахах. А над ними, в недосягаемой вышине, обитали «ученики». Те были постарше, жили за закрытыми дверями верхних этажей и никогда не пачкали рук трудом. Иногда из-за их дверей доносился монотонный гул голосов — странные, непонятные слова, от которых веяло чем-то чужим и величественным.
Скрипнули давно не смазанные петли, и гомон в коридоре стих. По коридору, чеканя шаг с пугающей грацией, прошли ученики в чистых, белоснежных робах. Все замерли, провожая их взглядами, полными страха и смирения. И лишь Лина смотрела им в спины с обжигающей, острой завистью.
