Пролог. Тук-тук-тук
Подмосковье, посёлок Лесное. Октябрь 1996 года
Кабинет находился в дальнем крыле старой усадьбы. В двадцатые годы её отдали под психиатрическую лечебницу, при Хрущёве переименовали в районный психоневрологический диспансер, а к середине девяностых о ней, кажется, забыли все, кроме больных. Половина окон в западном крыле была заколочена фанерой. На лестничных пролётах цвела плесень. В коридорах жило эхо, и если пройти по ним вечером, оно начинало отставать на полшага, будто следом шёл кто-то ещё и старался ступать в такт.
Виктор Линднер давно перестал оборачиваться.
Его кабинет пах табаком, старой бумагой и сыростью, которую не брал ни один обогреватель. Стол из тёмного дерева был весь в трещинах, и в свете лампы они складывались в карту: дороги, реки, границы стран, которых нет ни в одном атласе. Абажур украшал выцветший узор из переплетённых змей — наследство прежнего хозяина кабинета, которого, по слухам, в восемьдесят девятом увезли отсюда же, только в другое крыло.
Книги на полках стояли на трёх языках. Фрейд и Юнг на немецком соседствовали с дореволюционной «Гоэтией», купленной на Измайловском рынке у человека с бегающими глазами, и с латинскими трактатами, которые Виктор не столько читал, сколько держал при себе.
В стеклянном шкафу в углу хранилось то, что коллеги называли коллекцией, а санитарки — чертовщиной. Обсидиановый диск с выгравированной спиралью. Обломок бетона со стройки на Каширке, на котором кто-то нацарапал угловатый знак, похожий на раздавленного паука. Половина пожелтевшей фотографии: худой мужчина в шинели без погон смотрит в объектив выгоревшим, пустым взглядом. Вторую половину снимка оторвали задолго до того, как он попал к Виктору.
Над столом висел единственный личный предмет в комнате. Маленькая выцветшая фотография в простой рамке: высокий сутулый старик сидит на скамейке у реки, а рядом с ним мальчик лет шести. Старик положил мальчику на макушку ладонь. Посетители иногда спрашивали, кто это. Виктор отвечал: «Дед». И почему-то всегда отвечал чуть мягче, чем говорил обычно.
Окно выходило на пустырь. Там росли берёзы, кривые, словно их стволы годами скручивало что-то под землёй. За берёзами чернели руины церкви святого Варфоломея, взорванной в тридцать седьмом. Местные краеведы любили рассказывать, что до церкви здесь стоял монастырь, а до монастыря — языческое капище. В районном архиве Виктор однажды наткнулся на отчёт землемера 1911 года. Под фундаментом монастыря тот обнаружил круг из тринадцати валунов, «породы, в здешних местах не встречающейся». Отчёт заканчивался просьбой перевести автора в другую губернию. Почему-то эта строчка запомнилась Виктору лучше всего остального.
