Здравствуй! Я не уверен, для чего именно пишу тебе эти записки.
Возможно, ради заботы, чтобы тебе было легче справляться со всеми
невзгодами в нашем жестоком мире, как некое предостережение. А может, я хочу раскрыть тебе мрачность нашей системы. Ну, или я просто боюсь, что меня забудут…
Но главное — ты это я.
Помнишь ли ты свой первый вдох? Свой первый вскрик? Может, ты
помнишь руки, что показали тебе тепло в этом мире в первый раз? Мне
кажется, будто я помню. Помню какое-то зеленоватое свечение, запах
сырой земли, крики людей и то, как лопается тугая, влажная оболочка
кокона, выпуская меня наружу . А потом темнота…
И вот — руки, что нежно согревают и убаюкивают под тихую печальную
колыбельную, и слеза, текущая по улыбке. Она была совсем еще юной, когда меня ей передали, всего шестнадцать лет. После окончания школы её
распределили в сословие Взрастительниц. Сколько я себя помню, она
всегда была ласковой со мной, прощала мои мелкие пакости. Другие
Взрастительницы относились к ней с пренебрежением. Говорили, что её
воспитание меня развращает, и часто писали доносы в Контроль.
Мы отличались. Дома принципиально сбрасывали эти зеленые робы цвета
болотной тины. Не называли друг друга по номерам, которые Контроль
выдавал в документах при рождении. Наш чердак пах сухой бумагой и
пылью. Она заклеила стены страницами из старых, приговоренных к
утилизации книг. «Наш личный карантин от системы», — говорила она.
Мы сидели там часами, слушая, как дождь бьет по шиферу, и пытались
представить города, где земля — это просто земля, а не почва для
жертвоприношения во благо будущего города. Она всегда заканчивала
одинаково. Гладила меня по голове и шептала: «У тебя есть ровно
тридцать пять лет. Храни каждый день».
От нее было одно жесткое правило: не выделяться, когда я покидаю дом.
Меня устраивала такая жизнь. Утром я выходил из дома в грязно-зеленый
мир. Мне казалось, что вся наша реальность состояла только из оттенков
этого цвета. Одежда, дома, автомобили, стены, мебель, обложки книг. Все
