Изголодавшийся, тощий и промёрзший до костей маленький чёрный котёнок сидел у колеса фургона, припаркованного неподалёку от продуктовой лавки, и с молящей жалостью поглядывал на выходившего из неё уже знакомого мужчину. На первый взгляд тот был обычным офисным клерком средних лет. Лёгкий осенний ветерок слегка трепал его густые мягкие чёрные волосы и строгий графитовый костюм, очевидно сшитый на заказ и аккуратно сидевший на плечах.
Мужчина приблизился к котёнку и, подтянув выглаженные брюки чуть выше, чтобы не вытянуть колени, присел на корточки. Затем высыпал перед потрёпанной мордочкой корм, только что купленный в лавке. Котёнок благодарно замурлыкал и принялся есть оставленное угощение.
Мужчина поднялся и направился в сторону дома, как вдруг за спиной раздался рёв заведённого мотора. Следом — глухой звук, будто кто-то наступил на мокрую картонную коробку. Он обернулся. Фургон сдал назад. От корма на асфальте уже почти ничего не осталось. К великому счастью, маленький друг успел нырнуть за угол и не попал под колесо.
Но мужчине этого хватило. В этот миг он перестал быть взрослым человеком. Он снова стал мальчишкой с грязными пальцами, который стоял у стены. Стоял — и не сказал ни слова.
Город после войны. Разбитые стёкла, воронки от снарядов, дома с выбитыми окнами и люди, охваченные долгой послевоенной усталостью. В этом городе никому не было дела друг до друга. Не было дела и до детей — беспризорников, оборванцев, маленьких теней, слонявшихся по улицам в попытках раздобыть еды и прожить ещё хотя бы один день.
Детям, лишившимся родных и близких, приходилось сбиваться в стаи, чтобы выжить. Если ты не мог за себя постоять, если не находил своих, ты становился изгоем. Чтобы не стать одним из них, тот самый мальчик — Мартин, тот самый, который через двадцать лет купит себе строгий костюм, — прибился к небольшой банде сорванцов. Он воровал, чтобы прокормиться. Дрался, чтобы закрепить за собой место.
Здесь работали только законы улицы. Если ты не успевал приспособиться, город пережёвывал тебя и выплёвывал в лабиринты кирпичных улиц, где ты тонул, задыхаясь чёрным дымом, тянувшимся из труб многочисленных фабрик.
На одной из таких улиц всегда собирались те самые маленькие «бандиты». Главным у них был парень по имени Вольф. Он был старше остальных: высокий, крепко сложенный, широкоплечий мальчишка с холодным лицом и светлыми глазами. В нём уже чувствовалась не детская тяжесть — такая появляется у тех, кто слишком рано понял, что страхом можно управлять людьми.
Вольф часто играл на серебристой диатонической губной гармошке. На её крышке была выгравирована латинская фраза, смысл которой он, возможно, и сам понимал не до конца, но произносил с таким видом, будто держал в руках закон всего мира. Во время игры он постукивал по мостовой чёрными рабочими ботинками со стальными носами, отбивая неровный ритм. Закончив, он убирал гармошку в нагрудный карман чёрного пальто, снятого, по всей видимости, со старого пугала.
