18 августа 1872 года, Берёзовка
Пламя одинокой свечи загадочно мерцало, отражаясь в ярко-зелёных глазах молодой рыжеволосой женщины, что сидела за столом, подперев подбородок рукой, и сверлила старосту требовательным взглядом. Стол был добротным, сколоченным из хорошо высушенной и правильно выдержанной лиственницы. Степан сам четверть века назад подбирал досточки одну к одной и своими руками сколотил столешницу. Хотел сделать Варваре приятное.
Староста сидел молча, только насупленные брови и крепко сжатые кулаки выдавали его тревогу и растерянность, но глаз не отводил. Отсветы пламени играли в его густой бороде, гуляли по щекам, щекотали кончик носа. За стенами избы клонился к закату тёплый летний день, но искусно сделанные ставни были плотно закрыты на массивные щеколды, не позволяя даже малому лучику света проникнуть в темноту горницы.
Из подпола тянуло прохладой. Нос щекотал непередаваемый аромат тысячи запахов. Пучки сушёных трав рядами свисали с верёвок, растянутых под потолком. Широкие полки, густо набитые вдоль стен, были сплошь заставлены жестяными баночками, стругаными плошками и глиняными горшочками с самым разнообразным содержимым: от толчёной селитры до мутных капель смолы неведомых деревьев, от сушёного корня папоротника до кусков змеиной кожи.
Мужчина тяжело выдохнул, опустил взгляд, почувствовав, что снова тонет в колдовских глазах, а сердце в груди начинает биться в такт мерцанию пламени.
– За тобой долг жизни, Степан. И я требую своей платы. Время пришло, – медленно выговаривая каждое слово, наконец вымолвила рыжая прелестница.
– Но такое Нельзя об этом просить. Грех же! – нетвёрдым голосом ответил собеседник.
– Я не прошу, я требую! Пойми, Стёпка, я хочу уйти на своих условиях. Быстро и легко, а не мучиться, распятой на кресте, до самого рассвета!
Стёпка. Это для сельчан он староста, уважаемый Степан Дормидонтович, шести десятков лет от роду. А для неё – Стёпка. Только для неё, и ни для кого больше – даже жена никогда не осмеливалась его так называть. И долг жизни за ним есть, истинно. Даже два, но за один он рассчитался сполна, своим телом и душой, двадцать три весны назад, и думал, что на этом всё закончилось. А потом сам пал перед Варварой на колени, вымаливая жизнь для первенца. Тогда Ивана, только разменявшего пятнадцатый год, свалила гнилая лихоманка. Ни перед кем больше за жизнь не унижался, а вот пришлось. И не отказала Варвара, только зыркнула на него своими глазами бесстыжими, кивнула и пошла в избу. Две недели никого не подпускала, выхаживала парня, вернула тощего да сушёного, словно лежалую воблу, но с румянцем во всю щёку, живым и по-прежнему смешливым.
