Андрей Столяров
ТРАНСЦЕНЗУС
Вечером ко мне заявляется Герда. Она не в футболке и джинсах, как ходит обычно, а в сером, чуть прихваченном по талии балахоне, который бесформенностью своей скрывает фигуру.
Так, все понятно.
– Я у тебя посижу?
– Да хоть живи, – приветливо отвечаю я.
– Может быть, и поживу пару дней. Но только поживу – более ничего.
– Как скажешь. Если Феб возражать не будет.
– Феб возражать не будет, – говорит она.
Феб немедленно откликается.
– Конечно, никаких возражений. Напротив. Но я хотел бы рекомендовать…
– Помолчи! – обрывает его Герда.
– Мадам! Я вынужден вам напомнить…
– Заткнись!
– Понял, – Феб обиженно затыкается.
– Зря ты так, – укоризненно говорю я. – Он скорее всего имел в виду, что сейчас нам был бы полезен вечер эротической близости, это облегчает трансцензус.
– Не будет у нас никакой эротической близости. Лучше кофе давай завари.
– Ради бога!
У меня стандартный гостиничный номер: спальня и кабинет, в прихожей – крохотной закуток, где стоят чайные принадлежности. Мгновенно закипает вода, по комнатам распространяется пряный будоражащий аромат. Кофе у нас натуральный – не синтетический, тем более не из хлореллы. Герда между тем склоняется над моим рабочим столом, вспыхивает в воздухе что-то зеленое, продолговатое и бугорчатое. Одновременно прорисовываются ее тело под балахоном.
– Не смотри, – не оборачиваясь, говорит она.
– Я не смотрю.
– Нет, я чувствую, что ты смотришь.
– Волнуешься?
– В основном за Машу. Она хрупкая какая-то, может не выдержать.
– А Шаймира или Эльдар тебя не волнуют?
– Я за всех вас беспокоюсь. Ты последние новости видел? Сгорела группа Ван Доррена.
Я вздрагиваю.
Пол у меня под ногами не треснул, но покачнулся.
– Совсем сгорела?
– Совсем. Тотальная амнезия. Реакции у всех на уровне трехмесячного младенца.
Вот так сюрприз, особенно перед завтрашним восхождением.
– А что Феб говорит?
– Ничего. Они его заблокировали, чтобы не прерывать трансцензус… Эй! Где мой кофе?
Я осторожно вношу две чашечки в комнату. Вместе с Гердой всматриваюсь в зеленую бугорчатую голограмму, висящую над столом, она состоит из циферек, интегралов, непонятных значков, черточек, загогулин и прочей математической хрени.
– Что это за крокодил у тебя?
– Это я вчера наконец компактифицировала уравнения Джиллса и Холленберга для циркуляций в застойных зонах. Свернула, придала им обозримую форму.
– Поздравляю!
– Не иронизируй. Я первая, кому это слегка удалось. И убери руку, пожалуйста.
Оказывается, моя ладонь лежит у нее на бедре.
– Ну и что теперь с этим делать?
– Хрен его знает. Решение все равно, как ни тычься, не вырисовывается. Феб считает, что оно, вероятно, наличествует, но даже если использовать всю компьютерную мощность Земли, на поиск его уйдет примерно тысяча лет. – Она тычет пальцем в выделенные оранжевым цветом хитросплетения голограммы. – Вот тут, тут и тут мы проваливаемся в исчисление бесконечности. Какой-то странный мультипликатор… Вообще в математике есть свои эстетические закономерности: правильное решение обычно еще и красиво выглядит. А у меня сам видишь… Действительно крокодил… – Гера вскидывает голову, точно лошадь. – Руку убери, наконец!
