Глава первая. Тишина между тактами
Поезд высадил Лиру на самой маленькой станции, которую она когда-либо видела. Не станция даже – будка с облупившейся краской и скрипучей вывеской «Вифлеемский Улей». Название звучало как насмешка. Ни ульев, ни пчёл, только пронизывающий ветер, пахнущий снегом и старыми книгами.
Лира прижала к груди потёртый саквояж – единственное, что осталось от прежней жизни. Жизни, где смеялись, спорили за завтраком и верили, что чудеса прячутся в самых простых вещах: в пузырьках в стакане лимонада, в узоре мороза на стекле, в обещании вернуться. Теперь Лира знала правду. Чудес не было. Была лишь тишина. Но не та, мирная, а густая, тяжёлая, будто звук утонул в молоке.
Город встретил её этой тишиной. Узкие, взбирающиеся в гору улочки были чисто прибраны, в окнах горели огни, но всё казалось ненастоящим. Дети лепили снеговика, но их смех не долетал до Лиры – лишь открытые рты и размахивание руками. Колокол на башне ударил три раза, и каждый удар был чётким, ледяным, как математическая формула, и тут же растворялся в воздухе, не оставляя эха. Город был похож на идеально сделанную, но остановившуюся игрушку.
На подоконниках почти в каждом доме стояли подсвечники – медные, оловянные, фарфоровые. Но свечи в них не горели. Вместо них мерцали крошечные электрические лампочки, подражавшие живому огню жёлтым, безжизненным светом. “Свечи для путника”, – вспомнила Лира смутно из старых маминых рассказов. Но эти огоньки не звали и не согревали. Они были похожи на закрытые глаза. А в конце главной улицы, под башней с часами, Лира увидела толпу. Люди молча, по одному, подходили к массивному деревянному аналою, где лежала книга в кожаном переплёте, и… почтительно кланялись, не прикасаясь. Казалось, они не вносили свои мечты, а сдавали в архив ненужные чувства.
А ещё… ещё Лира слышала. Это был её странный, нежеланный дар. Она слышала не звуки, а то, что пряталось между ними. Тишину между тактами музыки. Паузу между вопросом и ответом. Сейчас она слышала, как скрипит под снегом недовольная земля, как спят в домах невысказанные обиды, как часы на городской ратуше бьют ровно, но их бой – всего лишь пустая оболочка, внутри которой ничего не бьётся.
Дом деда стоял на самой вершине, у подножия старой часовой башни, вросшей в скалу. Дом был похож на огромный, нахмуренный часовой механизм: остроконечная крыша, множество маленьких окошек-циферблатов, и все ставни плотно закрыты. Ни дыма из трубы, ни следа жизни.
Лира вздохнула, и её дыхание повисло в воздухе белым призраком. Она подняла железную молоток-колотушку у тяжелой дубовой двери и постучала. Звук был глухой, словно дверь вела не в дом, а в толщу горы.
