Шаттл дрожал.
Не той ровной, привычной дрожью, к которой привыкаешь на третьей минуте разгона, – а мелкой, рваной, как стиральная доска под колёсами. Дейтериевые инжекторы работали в экономичном режиме, и вибрация передавалась через кресло прямо в позвоночник, в зубы, в затылочную кость. Лира Коэн сидела в третьем ряду грузопассажирского «Хирона», пристёгнутая четырёхточечным ремнём, и считала вдохи.
Вдох – четыре секунды. Задержка – семь. Выдох – восемь.
Техника, которую Юн Со-ёль – врач «Кассини», с которой они виделись по видеосвязи ровно один раз – рекомендовала «для управления вегетативными реакциями на перегрузку». Юн не знала, что перегрузка здесь ни при чём. Тошнота, от которой сводило живот и холодел затылок, не имела отношения к полутора g, вдавливавшим её в кресло. Лира летала при трёх g и не блевала.
Дело было в запахе.
Рециркулированный воздух «Хирона» – стандартная смесь, 21% кислорода, следы аммиака от фильтров, привкус металла на языке – был в точности таким же, как воздух на «Теслане». Тот же поставщик систем жизнеобеспечения. Тот же химический привкус, который оседает на нёбе через полчаса и больше не уходит. Два года назад она дышала этим воздухом, когда одиннадцать человек погибли из-за её ошибки.
Лира закрыла глаза.
Четыре минуты, верно?
Голос Арджуна Патхака – инженера калибровочной группы, тридцать два года, жена на Весте, близнецы, которым тогда было по четыре – звучал спокойно. Профессионально. Без страха. Он спрашивал, потому что ему нужна была цифра, чтобы рассчитать последовательность отключения. Не потому что боялся. Он доверял ей.
Да. Четыре минуты.
Она ответила «да», потому что модель показывала четыре минуты. Модель, которую она строила полтора года. Модель, в которой допущение о линейности иммунного отклика было аксиомой, потому что все данные первого прорыва укладывались в линейную экстраполяцию. Все два набора данных. Выборка, на которой нельзя было построить статистически значимую модель, – но она построила. И была уверена.
Через минуту после её «да» прорыв схлопнулся.
Арджун не успел отключить калибровочный контур. Не успели ещё десять человек – шесть инженеров, два пилота, медик и техник жизнеобеспечения. Прорыв закрылся, как захлопнутая дверь. Энтропийный выброс при схлопывании разрушил электронику на борту «Теслана» за полторы секунды. Корабль не взорвался – он просто перестал быть кораблём. Стал контейнером с мёртвой электроникой и мёртвыми людьми, дрейфующим в четырнадцати миллиардах километров от ближайшей помощи.
