Стоял декабрь 1882 года, и хотя Москву сковало льдом ещё в начале ноября — да так, что извозчичьи лошади скользили на обледенелых мостовых, а дворники в тулупах только успевали скалывать наледь с тротуаров, — сыщик Назаров, по рождению южанин, к этой колючей, сухой московской стуже привыкнуть решительно не мог. Мороз пробирал его до костей даже в жарко натопленных комнатах; казалось, сама кровь его, помнившая горячие степные ветра и пряное солнце, противилась северному климату.
Он сидел в своём кабинете, что располагался в большой и покойной квартире на Пречистенке, которую Иван Филиппович любил нежно и почти ревниво — за высокие лепные потолки, за дубовый паркет, за вид из окон на тихую, занесённую снегом улицу. Нынче у них были гости, и вечер удался на славу. Народу собралось немного, но всё люди близкие, приятные сердцу, с которыми и ему, и супруге его, Марье Никитичне, дышалось легко и говорилось весело. Смех стоял негромкий, но искренний; шутки летали по гостиной, точно снегири, — живо, беззлобно, с тем особенным московским шиком, что равно чужд и чопорности Петербурга, и купеческой тяжеловесности.
Теперь, когда последний гость откланялся, а Марья Никитична удалилась отдавать распоряжения прислуге, Иван Филиппович остался один в кабинете, в любимом вольтеровском кресле. Настроение было ровное, почти благостное. К спиртному он вообще питал равнодушие закоренелого трезвенника — разве что позволял себе чарку-другую домашней настойки на черносмородиновой почке, — но нынче, против обыкновения, принял чуть больше положенного, и мысли текли мягко, без обычной своей чеканной стройности, слегка сумбурно, точно льдинки по весенней воде.
Он думал об уходящем годе, перебирал его вехи, как старый солдат перебирает ордена перед смотром. Иван Филиппович подводил итоги года, почти уже истекшего, но мысли его, точно маятник, качались и в сторону грядущего Рождества. Праздник этот он обожал с какой-то почти детской, глубоко запрятанной нежностью и всякий раз в эти дни, помимо праздничной приподнятости, ощущал в душе, неотвязную душевную строгость — род внутренней дисциплины, что навязывала ему неотвязные вопросы: а всё ли сделано верно? Всё ли было правильно? Сделал ли он всё, что мог? И вопросы эти, точно назойливая мошкара, кружили над самой совестью, не давая покоя.
Он быстро, с неожиданной для своего сложения лёгкостью, поднялся из кресла, подошёл к столу и извлёк предмет, который должен был разогнать эту душевную смуту. То был подарок господина Евгения Павловича Рощина-Бельского, преподнесённый Назарову в знак глубочайшей признательности. А признательность та была весома: сыщик своей честной и усердной работой спас дворянина от страшной жизненной катастрофы, которая уже нависала над оным, точно дамоклов меч на истончившемся конском волосе.
