Ночной Париж и волшебный рожок. Глава 1.
Когда я припомню тот ноябрьский вечер, когда судьба моя переменилась столь чудесным образом, мне кажется, что то было не в действительности, а в безумной фантасмагории, в которую нас погружает порою обильный бордосский, или же в одном из тех необычайных снов, что посещают человека в его молодости и запечатлеваются в памяти на всю жизнь. Однако я клянусь честью джентльмена, что всё здесь повествуемое есть чистая правда, хотя бы она и казалась более удивительной, нежели самые невероятные вымыслы Вольтера.
Я, Жюль де Верден, в те времена был человеком двадцати четырёх лет, беспечным парижанином, который, утратив отца в юности и не имея достаточных средств для жизни в столице, нередко бродил по её улицам в поиске приключений, которые, как мне казалось, должны были когда-нибудь обязательно посетить молодого человека благородного происхождения. Деньги мои таяли с каждым днём, и я уже начинал помышлять о том, чтобы поступить адъютантом к какому-нибудь генералу, или же произвести фортуну, приняв участие в одной из авантюр, о которых так любили поговаривать мои приятели в кофейнях Латинского квартала.
В ту пору я нередко заглядывал в антикварную лавку месье Аршибальда — в тёмном переулке неподалёку от Люксембургского сада. Хозяин, человек преклонных лет, обладал редким даром: находить вещи такой древности, цены и изящества, что рядом с ними блекли самые богатые витрины Парижа. Полки теснились под рукописями и гравюрами, слоновая кость соседствовала с потемневшими монетами, а среди этих сокровищ было немало такого, чьё происхождение знал один лишь хранитель редкостей.
Лавка казалась не торговым местом, а пристанищем памяти — там время текло иначе, чем за порогом, в спешащем и шумном городе. Переступая эту границу, я оставлял снаружи долги и тревоги; между тесных стеллажей исчезало ощущение нищеты и нелепого титула, и просыпался тот, кем хотелось быть на самом деле, — искатель тайн. Запах старого дерева, переплётной кожи и редкого масла, которым натирали мебель, был мне дороже любого парфюма, а пол под ногами отвечал протяжным скрипом, словно узнавал шаги и принимал их в свою летопись.
Сумрачный свет пробивался сквозь пыльные занавеси, ложился на вещи мягкой серой дымкой и придавал им вид почти волшебный — будто каждый предмет хранил собственную ночь и не спешил расставаться с ней. Там легко было потерять счёт часам: достаточно слушать, как месье говорит, как вспоминает, как осторожно разворачивает историю вместе с пожелтевшей бумагой, и мир за дверью становился далёким и неважным.
