Пролог: Город, который онемел
Джо-Джо проснулся оттого, что в комнате было слишком тихо, и некоторое время просто лежал, глядя в потолок из прозрачной глазури. Комната находилась на самом верху дома-рожка, прямо под облупившейся вишенкой, которая висела так криво, что каждое утро Джо-Джо ждал: вот сейчас упадёт. Она не падала уже много лет, но ждать всё равно было интересно.
На подоконнике, свернувшись, дремал Толстяк — серый камень размером с кулак, по форме напоминающий сидящего кота, с двумя жёлтыми кристалликами вместо глаз, вставленными кое-как, один выше другого. Джо-Джо давно подозревал, что Толстяк живой, просто ужасно ленивый: иногда, когда никто не смотрел, камень приоткрывал тот глаз, что повыше, и во взгляде читалось «я всё вижу, но мне лень, я камень». А по ночам он время от времени скатывался с подоконника и плюхался на пол с глухим стуком, от которого Джо-Джо просыпался, — и тут же делал вид, будто это вовсе не он.
Джо-Джо сел на кровати и на всякий случай пощёлкал пальцами возле уха — щелчки были. Хлопнул в ладоши — хлопок тоже был, значит, со слухом всё в порядке. И всё же в комнате стояла такая тишина, что собственное дыхание казалось слишком громким, будто он кричал в пустой шкаф.
Он подошёл к окну, распахнул его и высунулся наружу; Толстяк на миг приоткрыл глаз, покосился на него и снова закрыл. Внизу лежала Веселундия, яркая и пряничная: крыши-печенья блестели утренней глазурью, разноцветная брусчатка — оранжевая, мятная, лимонная — переливалась на солнце, на башне Ворчуна поскрипывал флюгер, и вдалеке блестела река Вираж.
Но город молчал.
Конфетные синицы, которые в это время обычно уже устраивали концерт на ветках шоколадного дуба, сидели нахохлившись и не пели вовсе. Фонтан Сюрпризов на главной площади не звенел — вода в нём стояла мутная, серовато-бурая, и по её поверхности плавал одинокий бумажный кораблик. Даже река Вираж, которая всегда булькала и сопротивлялась, даже когда меняла направление по субботам, теперь молчала: Джо-Джо слышал только собственное дыхание да скрип половицы под ногами. А на крыше почтовой конторы сидел почтальон Мятлик, который обычно громко спорил с голубями, кто из них быстрее разносит письма, — теперь он тоже молчал, и голуби нахохлились на карнизах, точно старые подушки.
— Очень странно, — сказал Джо-Джо вслух, и голос прозвучал так громко, что он сам вздрогнул.
Он натянул вчерашнюю футболку с надписью «Я не сплю, я медитирую», кое-как вывернул обратно штанину, вывернутую наизнанку, и поправил кепку-вертолёт. Та сидела криво из-за синей изоленты на одной лопасти — вторая тоже упрямо норовила отвалиться, но он решил не спорить с ней с самого утра. Сунул Толстяка в карман и сбежал вниз по лестнице, перепрыгивая через третью ступеньку, которую давно уже привык бояться за её особенно противный скрип.
