Береза.
Потом, через сорок лет, её назовут Танай — та, что видит невидимое. А в шесть лет Танча просто стояла под берёзой и слушала, как отец уходит из мира шагами, которые бились у неё в сердце.
Но начнем сначала....
В ночь, когда Танча была зачата, над избой полыхнуло северное сияние.
Мать потом любила рассказывать: «Вышла на двор — а небо горит, зелёным, синим, будто сам Инмар свадьбу играет. И так тепло стало, хоть мороз трещал. Я и поняла: неспроста это. Ты будешь особенная, Танча».
Отец смеялся и гладил мать по голове. Он вообще много смеялся — густо, раскатисто, так что половики на полу подпрыгивали. Был он высокий, светлобровый, с руками, которые умели и коня подковать, и берёсту сплести, и маленькую Танчу подкинуть под потолок так, что дух захватывало.
— Летать хочешь? — спрашивал он, ловя её у самого потолка.
— Хочу! — визжала Танча.
— Полетишь ещё. Всему своё время.
Она не понимала тогда, что он говорит не про игру.
Танча росла, как растёт лесной цветок: сама по себе, но в ладу со всем, что рядом. Мать звала её «тихоней с глазами-омутами». Танча могла подолгу сидеть на завалинке и смотреть, как муравьи тащат соломинку, как шмель зарывается в цветок, как берёза под окном шевелит листьями — будто дышит.
С берёзой у неё был особый разговор.
Танча не помнила, когда это началось. Просто однажды, в пять лет, она очень захотела, чтобы ветер утих — потому что берёза качалась слишком сильно и ей, наверное, больно. Она зажмурилась и представила, как ветер ложится на траву и засыпает.
И ветер улёгся.
Танча открыла глаза, удивилась, но быстро забыла. Она вообще забывала такие вещи — ну совпадение, ну повезло. Мать говорила: «С тобой, дочка, всегда солнышко в доме». Отец подмигивал: «Рыбка сама в сеть плывёт, когда Танча за удочку берётся».
Они не придавали значения. И Танча не придавала.
Всё изменилось, когда ей исполнилось шесть.
Утро того дня началось обычно. Отец ушёл в лес за дровами, мать хлопотала по хозяйству. Танча сидела под берёзой и плела венок из одуванчиков. Солнце светило, птицы пели, пахло нагретой травой.
А потом берёза замолчала.
Танча не сразу поняла, что случилось. Просто подняла голову и почувствовала: листья не шелестят. Совсем. Хотя ветерок бежал по двору, трепал подол материнской юбки, гонял пыль по дорожке.
Берёза замерла. Как будто перестала дышать.
И тогда внутри у Танчи что-то ёкнуло. Не больно, но глухо, тяжело, как падает в колодец камень — и долго летит, прежде чем плеснёт вода.
— Мам, — сказала она тихо. — А где папа?
— В лесу, дочка. К вечеру вернётся.
