Вам знакомо слово отчаяние? Раньше я думал, что отчаяние — это когда тебя бросает девчонка ради перспективного менеджера из Нью-Йорка. Каким же идиотом я был. Настоящее отчаяние пахнет порохом и гниющей кровью. И прямо сейчас оно смотрит на меня глазами моего младшего брата.
— Эрик…
— Покажи мне свою руку, Вайс.
— Это просто царапина, ничего серьёзного, правда.
Как же мне хотелось ему поверить. Царапина? А как же. Тогда он не прятал бы свою ладонь в кармане. Какой в этом смысл? Разве что он скрывает от меня правду?
— Я сказал, покажи мне свою чертовую руку, по-хорошему. Бегом. Это приказ. Или я позову парней и тогда будем разговаривать по-другому.
Я надеялся, что все мои гребаные догадки лишь дурацкая паранойя. Да. Она мне мешала жить, сколько себя помню. И даже сейчас я не могу успокоиться, потому что от этого зависит жизнь. Не моя. Плевать я хотел на себя.
Жизни. Души людей, которые доверились мне, и я просто не мог подвести их. Защита, самопожертвование, устав. Три слова, которые я повторял снова и снова, чтобы не сойти с ума.
В этом гребаном мире каждый пытался найти смысл жить дальше. Или, по крайней мере, существовать. Выживать. И я свой нашёл.
Защита слабых, обречённых и раненых, в сердцах которых поселилась надежда. Надежда на жизнь. Нет, это будет наглая ложь, если я скажу, что они проживут долго и счастливо. Но на безопасный ночлег, пайок, пачку медикаментов при необходимости они могли рассчитывать.
— Только выслушай меня, ладно?
Вайс начинал меня бесить. Я просил у него всего лишь показать руку? Неужели это, блядь, так сложно?
— Показывай, давай, — терпением меня обделили.
Думаю, Вайс это и сам прекрасно понимал. Потому что начал медленно вытаскивать руку из кармана толстовки.
— Послушай, это может показаться невероятным, но…
— Что такое?
Я присмотрелся. Твою мать… Нет, нет, нет, нет… Нет. Этого просто не может быть. Нет.
Я смотрел на его израненную ладонь. Укус. Ебаный след человеческих зубов.
— Вайс…
Я инстинктивно потянулся к кобуре с пистолетом. Инкубационный период — 12 часов. На вылазке мы были три дня назад. Три, мать его, дня?! Это что, блядь, такое?!
— Эрик, послушай!
И что же он мог мне рассказать? Что?
— Ты почему мне не сказал? Ты хоть понимаешь, что сделал?
Если люди поймут, если они обнаружат, что в бункере находится укушенный, поднимется паника. Многие пострадают. Боже, Вайс, почему именно ты?! Почему это должен был быть ты?
— Я понимаю.
— Нет, ты, нихерашеньки не понимаешь, сопляк. Устав, который мы писали с тобой на одном клочке бумаги, как только начали собирать людей, гласит: пусти пулю в лоб заражённому.
