Книга первая. Пыль дорог
Глава 1. Первое воспоминание
Я не знаю, было ли у меня что-то до этого. Бывает ли что-то у человека до первого воспоминания? Должно быть, материнское тепло, темнота, в которой тепло и не страшно, первые слова на незнакомом, ставшем потом родным языке. Но у меня – пустота. Точно кто-то взял мокрую тряпку и стер всё с грифельной доски, оставив лишь серые разводы.
Мое первое воспоминание – это дорога.
Она бесконечна. Она пыльная, серая, изрытая колесами телег и копытами, но сейчас – пустая. Низкое, тяжелое небо давит на плечи, хотя плечи эти так малы, что, кажется, и давить-то не на что. Ноги мои босы, и я смотрю на них, когда идти становится совсем невмоготу. Они тонут в пыли, становятся такими же серыми, как и всё вокруг, и кажется, что это не я иду, а просто две пыльные колонны переставляют себя вперед и вперед по инерции.
Язык во рту распух и стал шершавым, как терка. В голове – гул, похожий на тот, что бывает, если приложить ухо к большой пустой ракушке. Я не помню, откуда я шел. Я не помню, зачем я шел. Я просто шел, потому что если остановлюсь – упаду, а если упаду – уже не встану.
Перед глазами всё плыло, когда я увидел их. Сначала – просто темные пятна на сером фоне, потом они сложились в избы. Деревня. Маленькая, кривая, с соломенными крышами, которые казались взлохмаченными, как головы нищих.
Я ступил на траву, и это было странное ощущение – мягкое, непривычное после жесткой пыли. Я побрел между домами, как слепой щенок, тыкаясь в стены. Людей не было видно, лишь где-то лаяла собака да скрипел журавль колодца.
– Эй! – Голос ударил по ушам, заставив вздрогнуть. Я обернулся.
Передо мной стоял мужик. Широкий в кости, но худой, с темным от загара и грязи лицом и руками, которые, казались сделанными из корней деревьев – такие же узловатые и сильные. Одет он был в рваную рубаху и порты, подвязанные веревкой.
Он смотрел на меня с недоумением, но без злобы. Просто смотрел на странную находку – ребенка, возникшего из ниоткуда посреди дороги.
– Ты чей? – спросил он. Голос у него был низкий, грубый, но в нем слышалась скорее усталость, чем угроза. – Откуда бредешь? Немтырь, что ли?
Звуки, которые он издавал, были для меня пустым набором шорохов и мычания. Я смотрел на его шевелящиеся губы и чувствовал, как стена непонимания становится почти осязаемой, толстой и холодной, как речной лед весной.
Я открыл рот, чтобы ответить, и выдавил из себя хрип. Просто хрип. В горле заскрежетало, как по стеклу. Я не знал этих слов. Я вообще не был уверен, знаю ли я какие-то слова.
