Петля на его шее пахла пенькой и чужой смертью. Волокна уже набились в складки кожи, и когда Милован сглатывал, кадык упирался в жесткое плетение, которое оставляло на горле саднящий рубец.
Он стоял на помосте пятым слева, если считать от плахи, и смотрел на разгоряченную толпу. Осеннее солнце било в переносицу и слепило глаза, хотя утро только началось. Кто-то из толпы бросил репу, она ударилась о доски, отскочила и покатилась под ноги стражнику, но тот даже не шевельнулся.
Дьяк Бессон, прозванный в народе Словоблюдом, зачитывал приговор. Бумага в его руках трепыхалась на ветру, голос дьяка срывался на высоких нотах, но слов Милован почти не разбирал. Перед глазами плыли обрывки воспоминаний. Он пытался понять, когда именно все пошло не так, и не мог, но не потому, что событий было слишком много – их, наоборот, было до обидного мало, – а потому, что слишком уж тонкой оказалась та грань, что разделяла два мгновения: «еще можно повернуть назад» и «слишком поздно». Грань, через которую его насильно перетащили.
Коза Вертуха пропала в начале лета, во вторник. Серая, хромая на левую лапу, с рваным левым же ухом. Это соседский козел драл ухо еще по весне, когда Милован поленился чинить загородку. Вертуха вторую неделю не давала молока, но баба Фрола говорила, что это от жары, что, мол, нужно просто подождать, что коза перегуливает. Отец велел найти козу до заката. «Слушай сюда, Миляй, – сказал он тогда, кое-как вытирая руки о задубевший от глины фартук. – Тварь не могла далеко уйти, ленивая она, вся в тебя. Поищи у оврага, там крапива помягче». Отца Милован ослушаться побоялся, пусть и не горел он желанием шататься по оврагам. Поэтому взял мешок, веревку, краюху хлеба и вышел со двора, даже не прикрыв калитку.
Овраг начинался сразу за гончарными сараями. Летом там всегда стоял тяжелый дух: падаль, застоявшаяся вода, гниющие стебли прошлогоднего камыша. По самому краю росла крапива – высокая, зараза, в рост человека. Но козы в овраге не было.
Бормоча себе под нос то ли ругательства, то ли проклятия, Милован побрел куда глаза глядят. Прошел вдоль русла реки до старой мельницы, свернул к Кривому логу. Пусто! К полудню он забрался дальше, чем планировал, туда, где лес начинал подниматься на холмы. Тут было тише, чем в низине – не так надсадно орали птицы, – да и земля стала суше, пружиня под ногами толстым слоем хвойного опада.
Когда солнце перевалило далеко за середину неба, он заметил дым – «жидкий», прозрачный, обычно подобные костры разводят те, кто не хочет, чтобы их нашли. Милован замер. Чутье подсказывало, что нужно поворачивать назад, к деревне, к Сосновке, но перед глазами встало батькино лицо, полное разочарования в отпрыске, а в голове завертелась мысль о бабе Фроле, о том, как она будет цокать языком, узнав, что Миляюшко вернулся с пустым мешком. И причитать, что за козу, вообще-то, отец прошлой осенью заплатил три серебряных монеты. А тут нате – дыма он испугался!
