В каждой школьной стае есть свой рассказчик. Тот, кто питается чужим страхом, смакуя его, как гнилое мясо. Он — кукловод в театре теней, и его сцена — промозглый чердак или душная комната с наглухо задёрнутыми шторами. Там, где воздух пропитан запахом пыли и подросткового пота, он собирает свою паству. Его инструмент — не скрипка, а резкий луч фонарика, вспарывающий кромешную тьму и выхватывающий из неё бледное, искажённое предвкушением лицо рассказчика. Он ждёт этого момента, чтобы увидеть, как ужас стирает румянец со щёк слушателя, превращая живого человека в восковую куклу. Особенно ценен для него хор коротких, пронзительных визгов, который исторгают две-три девочки — самый сладкий десерт к основному блюду паники.
В нашей компании этим демоном был Олег. До шестого класса — безликая тень на задней парте, серый человечек, которого никто не замечал. А потом что-то надломилось. Что-то тёмное проснулось внутри него и завладело его языком. С тех пор ни одна наша встреча, ни одна пьянка под дешёвым портвейном не обходились без его ритуала. Он гипнотизировал нас историями о том, как земля на деревенском кладбище начинает шевелиться изнутри, выдавливая наружу осклизлые пальцы оживших покойников, или о скрежете когтей по крыше — звуке, с которым кикимора на чердаке ищет лазейку в тепло человеческого жилья.
И это действительно поражало. В этом было нечто противоестественное, почти болезненное. У Олега не существовало заезженных сюжетов. Каждый раз он доставал из своего чёрного мешка новую голову Медузы Горгоны. И каждая новая байка была не просто страшной — она была чуточку безумнее предыдущей, оставляя после себя ядовитый привкус сомнения: а вдруг всё это правда?
Мы, наивные глупцы, пророчили ему блестящее будущее. Видели его королём кинематографа, мастером экранного ужаса, или же тёмным властелином просторов интернета, чьи крипипасты заставляли бы миллионы пользователей спать при свете. Но у жизни оказались иные планы — куда более изощрённые и жестокие.
Олег начал исчезать. Сначала он просто пропускал встречи, но затем пропасть между нами стала непреодолимой. Он вернулся к нам уже другим существом, сбросив старую кожу, как змея. Яркие шмотки сменились трауром: вечный чёрный цвет, в который он выкрасил не только волосы, но, казалось, и саму свою душу. Его тело превратилось в гротескный холст, покрытый странными татуировками с символами, от одного вида которых начинало резать глаза, словно они были начертаны не иглой, а осколком обсидиана. Пальцы, некогда ловко управлявшиеся с фонариком, теперь унизывали тяжёлые перстни, каждый из которых выглядел так, будто был снят с мертвеца.
