Воздух в Вещем лесу на заре был волшебным. Он пах диким медом, смолой и тайной. Я стояла босыми ногами на спине древнего, поваленного бурей дуба. Его могучие корни, похожие на скрюченные пальцы, все еще цеплялись за матушку-землю, а ветви-когти рвались в небо, к розовеющим облакам. Солнце-Ярило только-только выкатилось из-за елей, окрасив опушку в золото и янтарь. Я закрыла глаза, чувствуя под ступнями прохладный, бархатный мох, и начала утреннее обращение.
— Слава тебе, Солнышко-батюшка! — прошептала я, и ветерок, словно невидимый посыльный, подхватил мои слова и понес дальше, в чащу. — Благослови дух, душу и тело мое, чтобы в здравии пребывать да в ладу с миром. Велес Лесной, тропу мне освети, будь со мной, оберегай десницей своей незримой.
Открыв глаза, я увидела, как березы-сестры неподалеку встрепенулись и зашелестели листвой, будто в ответ на мой зов. Наверное, сам Хозяин Трех Миров послал мне свое благословение через них.
Сделав три земных поклона — лесу, небу и земле — я оставила на пне небольшую требу: румяное яблоко из нашей корзинки и горсть лесных орехов. Негоже было идти в гости к Велесу с пустыми руками, ведь это он благословил мою наставницу, бабу Озару, на путь ведуньи и передал через нее знания мне.
Восемнадцать зим назад, когда я была еще малявкой, меня привели к старой Озаре в избушку на самой опушке, где лес сходится с полями нашей деревни Вересень. Родители поняли: у дочки дар, глаза видят то, что другим не дано. Вот и отдали к ведунье на обучение. С тех пор чаща стала мне и домом, и школой, и лучшим другом.
Каждое утро мы с Озарой уходили по тропам, которые знали только духи да звери. Мы собирали травы в час росы, когда их сила крепчала, искали грибы-обереги по полнолунию, а на болотах, где танцуют огоньки, вели тихие беседы с кикиморами — ссориться с ними себе дороже. Озара рассказывала былины да сказы, и я узнала, что каждый ручеек здесь — с глазами, а каждый камень — с памятью.
— Лелька! Где ты, стрекоза неугомонная?! — прорезал тишину скрипучий, знакомый голос, сорвав меня с места.
Сжимая в ладони пучок серебристой полыни — травы против дурного глаза, — я рванула по тропинке к дому. Завернув за старый валежник, покрытый изумрудным мхом, я увидела свою наставницу.
Она стояла на крыльце, опираясь на резной посох из дубового корня. Ее седые, как первый иней, волосы были заплетены в тугую косу, а лицо с речками-морщинами, светилось гневом.
— Бабушка, что-то случилось? На тебе лица нет…
— Опять ты «бабушкой» меня обозвала? — огрызнулась старушка, и ее взгляд, острый как шило, пронзил меня. — Я тебе не родня по крови, а учитель! Помалкивай да слушай!
