Тишина в детской была не просто тишиной. Она была веществом.
Густым, как остывшая манная каша, которую мать оставляла на столе по утрам. Холодным, как бетонный пол, проникающий сквозь тонкую ткань пижамы. Кир сидел, поджав под себя ноги, и чувствовал, как холод медленно, неумолимо поднимается от ягодиц к пояснице, от поясницы — к лопаткам, а от лопаток — куда-то глубоко внутрь, где билось сердце. Билось быстро-быстро, как пойманный воробей, которого он однажды видел во дворе — тот так же трепыхался в ладонях старшего мальчика, пока не затих.
Киру было пять. Может, шесть. Время в этой комнате текло иначе: оно не шло, а накапливалось, как вода в подставленной ладони — дрожащее, готовое пролиться в любую секунду. Он не знал, сколько здесь сидит. Час? Два? Целую вечность, спрессованную в один бесконечный миг? Главное — за стеной гудели голоса, и пока они гудели, время не имело значения. Важно было только одно: рисовать.
В правой руке был зажат мелок. Белый. Короткий — от него осталось чуть больше половины. Край неровный, обломанный — Кир сломал его в самом начале, когда слишком сильно надавил на шершавую поверхность стены. Он не помнил, откуда взялся мелок. Кажется, он нашёл его в коридоре, или мать принесла из лаборатории — в «Онейросе» всё было белым: стены, халаты, свет, даже воздух казался выкрашенным в стерильную белизну. Только в этой комнате, детской, темнота была настоящей — живой, дышащей, пахнущей старыми обоями и сыростью.
Скрип.
Звук пробирался под ногти. Кир сжал зубы — плотно, до скрипа в челюстях, — но руку не убрал. Мелок продолжал двигаться, оставляя за собой белую линию на тёмной поверхности. Линия получалась неровной — стена была не гладкой, а в мелких трещинах и бугорках старой краски. Мелок цеплялся за них, крошился, оставлял белую пыль на пальцах. Пыль смешивалась с потом, въедалась в кожу, и Киру казалось, что его руки теперь навсегда останутся белыми — как у тех людей в халатах, что иногда заходили к родителям.
За стеной спорили.
«…ты хоть понимаешь, что мы делаем?..» — голос матери, высокий, срывающийся. Кир представлял, как она стоит, скрестив руки на груди, и между бровей у неё залегает та самая складка, которая появлялась, когда она волновалась. Складка была глубокой, как трещина в стене, и Кир однажды попытался её нарисовать — но человечек получился сердитым, и он его стёр.
«…у нас нет выбора. Если Совет узнает…» — голос отца, низкий, тяжёлый, как бетонная плита. Отец говорил редко, но когда говорил — все замолкали. Даже мать, которая обычно спорила до последнего.
