Глава 1. Ошибка в кремнии
Воздух в чистой комнате пах озоном и пластмассой. Этот запах давно стал для Максима Рогозина синонимом порядка. Здесь, за двойным стеклом и системой фильтрации, мир был предсказуем. Транзисторы переключались, логические элементы складывались в схемы, а кремниевая пластина покорно ждала, когда фотолитограф выжжет на ней будущее российской микроэлектроники.
Максим поправил напальчник и вгляделся в монитор зондовой станции. Сейчас, глядя на ровные холмы и впадины миллиметрового чипа «Нейтрино-5», он думал не о физике. Он думал о том, что Настя назвала бы эти линии «красивыми».
Настя.
Они познакомились две недели назад в корпоративной столовой «ЗАСЛОНа». Он стоял с подносом, выбирая между резиновым омлетом и салатом, который выглядел так, будто его уже кто-то жевал, и слушал спор за соседним столиком.
– Ты не понимаешь, – горячилась девушка с рыжими кудрями, выбивающимися из-под обязательной шапочки. – Это не ГМО в смысле «вставили ген и забыли». Это целый компилятор! Мы берём пластик, перерабатываем его в питательную среду, а бактерии, запрограммированные на сборку пептидных цепочек, синтезируют белок прямо в реакторе.
– Насть, – устало ответил её собеседник, немолодой мужик в очках. – Ты бы ещё «Фортран» им скормила. Бактерия – не процессор.
– А почему нет? – Максим не выдержал, поставил поднос рядом. – Процессору плевать, на чем эмулировать логику – на кремнии или на липидной мембране. Если вы научились компилировать код в последовательность нуклеотидов, то ваш «биокомп» ничем не хуже моего «камня».
Настя удивлённо подняла бровь, но в её глазах зажглось любопытство. Мужик в очках крякнул и отошёл.
Так началось то, что Максим сам себе боялся назвать даже мыслями. Она говорила о своих «живых фабриках» – биореакторах размером со стиральную машину, которые стояли в лабораториях кластера. Туда загружали тонны измельчённых бутылок, а на выходе получали пенициллин, инсулин или редкие ферменты для диагностики рака. Бактерии кишечной палочки, перепрограммированные особыми плазмидами, работали как конвейер. Пластик служил им углеродной подпиткой, а они, повинуясь синтетическому геному, выделяли в раствор чистейший белок.
– Это же замкнутый цикл, – говорила она тогда, в столовой, увлечённо чертя пальцем на запотевшем стакане с соком. – Пластиковый мусор – чума планеты. А мы превращаем его в лекарства. Представляешь? Свалка становится фармацевтической фабрикой.
Максим представлял. Так же, как представлял свои чипы, управляющие этим процессом.
Его гордостью были не только «Нейтрино» для спутников ГЛОНАСС, которые обеспечивали связь в любой точке СВО. Была ещё гражданская разработка – «СмартСкан». Портативный УЗИ-сканер размером с телефон. Максим спроектировал для него особый СВЧ-чип, который позволял видеть не просто силуэт плода, а ткани на молекулярном уровне. Фельдшер в полевом госпитале прикладывал «СмартСкан» к груди раненого и через минуту видел на экране карту: вот здоровое лёгкое, а вот участок с начинающимся отёком, подсвеченный красным. Чип анализировал диэлектрическую проницаемость тканей в реальном времени.
