В Звездном-9 зима наступала раньше, чем где-либо еще. Не потому, что он был севернее других мест — нет, он был вполне обычный по широте, — а потому, что здесь всегда дул ветер с поля, и поле это было совершенно пустым, и ветру на нем нечего было делать, кроме как разгоняться и бить в первые же стены, которые попадутся. Стены эти — пятиэтажки вдоль главной улицы, серые, как небо в ноябре, построенные еще тогда, когда никто не спрашивал, красиво ли это, а спрашивали только — быстро ли и достаточно ли.
Артем знал этот ветер наизусть. Знал, как он выл в щели оконной рамы в третьей комнате — именно в третьей, не во второй и не на кухне, — и как надо было подложить сложенную газету в нижний угол, чтобы стало тише. Знал, как скрипел по утрам тополь у подъезда, когда мороз крепче обычного. Знал, что фонарь во дворе качался всегда, зимой и летом, и его желтый свет на снегу был единственным живым, дышащим.
В тот декабрьский вечер было около одиннадцати. Артем сидел на подоконнике — ноги поджаты, спина к стеклу, от стекла тянуло холодом сквозь свитер, — и смотрел на комнату.
Комната была небольшой. Стол, на котором лежали учебники за пятый класс, и тетрадь в клетку, наполовину исписанная. Полка с книгами — снизу отцовские, сверху его, хотя граница давно размылась, и Артем иногда брал что-то отцовское просто потому, что оно пахло иначе, чем-то еще, чему у Артема не было названия, но что он безошибочно узнавал. Лампа на столе горела. Тени от нее были короткими и теплыми.
На подоконнике рядом с Артемом лежал прибор.
Он был похож на то, что получится, если долго смотреть на старый радиоприемник и пытаться его улучшить, но потом пойти совсем другим путем. Корпус деревянный — отец выбирал орех, говорил, что орех не рассыхается и держит форму. Три линзы разного диаметра были вставлены в латунные оправы и расположены под углами, которые казались случайными, но на самом деле были вычислены — Артем видел чертеж, он лежал до сих пор в верхнем ящике отцовского стола, плотный лист миллиметровки, весь в карандашных линиях и аккуратных цифрах с подписями. Внутри прибора — медь, тонкая проволока, несколько деталей, которые Артем не умел называть, но умел держать пинцетом, пока отец их паял.
Они работали по вечерам. Отец выставлял на стол свою коробку с инструментами и раскладывал детали на газете. Детали были разными: часть — купленная, часть — выточенная на заводском станке, Артем видел их еще до сборки, завернутыми в ветошь. Некоторые блестели — латунь, некоторые были матовыми, темными — медь. Каждая пахла по-своему: масло, металл, что-то горьковатое от паяльника.
