УАЗ-«буханка» глухо завыл пониженной передачей, натужно переваливаясь через скользкое, ободранное стальным брюхом бревно. Старый кузов застонал всеми своими проржавевшими швами, листовой металл над головой прогнулся и выдал глухой, дребезжащий звук, а в салоне густо, удушливо пахнуло нагретым солидолом, пролитым из канистры бензином и дешёвым табаком «Ява». Этот сигаретный дух Глеб курил исключительно здесь, в лесу — в городе он казался слишком резким, но в парме въедался в сукно штормовки, мешаясь с запахом прелой хвои и сырости, создавая привычный, успокаивающий защитный кокон.
На обшарпанном пассажирском сиденье, обтянутом потёртым дерматином, в такт ухабам подпрыгивал тяжелый брезентовый чехол с карабином «Вепрь-308». Металлическая фурнитура ремня неритмично брякала о рычаг коробки передач, и этот звук был единственным спутником Глеба последние три часа пути по старым лесовозным просекам.
Глеб вырубил зажигание. Старый карбюраторный двигатель пару раз натужно чихнул, звякнул клапанами, выбросил в глушитель порцию сизого гари и наконец затих.
Сразу навалилась таёжная тишина — тяжёлая, сырая, давящая на уши после трёх часов непрерывного грохота и воя раздаточной коробки. Конец октября на Северном Урале — время глухое, суровое, безжалостное к чужакам. На каменистых хребтах уже неделю как завывали метели, намертво запечатав гольцы под полуметровым слоем плотного, ледяного наста. Сюда, вниз, в темные низины пармы, зима тоже спускалась стремительно, упрямо отвоевывая у осени последние дни: по ночам мороз давил под минус десять, намертво сковывая болотца звенящим, как стекло, льдом, а дневной липкий снег уже не таял, а ложился на почерневшую, пожухлую хвою плотной серой крупой.
Нормальный, здоровый медведь в такую пору уже неделю как должен был сидеть глубоко в берлоге, намертво завалив вход лапником и поджав под себя лапы. Тайга обязана была погрузиться в зимний сон. Но Глеб чувствовал — этот год ломал все известные ему правила.
Охотовед выбрался из тесной кабины машины, хрустнув затёкшей, задеревеневшей спиной. Ему было сорок шесть — возраст, когда тело уже начинает помнить каждую старую травму, каждый вывих и ночёвку на сырой земле. Двадцать лет из этих сорока шести он безвыездно проработал в этих глухих лесах. Он знал Урал как свои пять пальцев: помнил каждую заброшенную просеку, каждый охотничий путик и никогда не боялся тайги. Но последние две недели где-то внутри него, чуть ниже рёбер, ворочалось липкое, нехорошее, сосущее предчувствие. Лес вокруг словно затаился. Он не спал — он выжидал.