Рязанская область, раскопки, июль 1996 года.
Меня зовут Елена Александровна, я археолог. И я — мама Веры.
Моя мама (бабушка Веры) всегда говорила, что земля помнит всё. Раньше я в это не верила. Но в тот день всё изменилось.
Мы копали курган у старого торжища — я, мой муж Николай (Коля) и наши студенты-практиканты. Сезон выдался пустой: черепки, гвозди, пара монет. Коля ворчал, студенты пили квас и жаловались на комаров. Солнце стояло в зените, и тени от берёз ложились чёрными полосами, как решётка.
Я работала в южном секторе. Вручную, скребком, потому что рядом лежало что-то хрупкое. Сначала подумала — кожа. Потом — береста. А когда смахнула последний слой земли, увидела браслет.
Медный. Тонкий. С рунами, которых я не знала.
Не скандинавские, не славянские, не волжские. Другие. Они двигались, когда я смотрела на них. Или мне казалось от жары.
— Коля, — позвала я мужа. — Иди сюда.
Николай подошёл, прищурился. Взял браслет пинцетом, повертел.
— Странный. Медь, но не зелёная. И рисунок… Не помню такого.
— Оставь, — сказала я. — Потом разберёмся.
Я надела браслет на руку — смешно, не по правилам, артефакт надо упаковывать, а не носить. Но он был тёплым. Живым. И мне показалось, что он ждёт.
Вечером мы сидели у костра. Студенты ушли в палатки. Коля курил и смотрел на звёзды.
— Лена, — сказал он вдруг. — Ты чувствуешь?
— Что?
— Земля дрожит.
Я не почувствовала. Но через минуту поняла: да, дрожит. Не как при землетрясении — как будто кто-то огромный дышит под нами. Браслет на запястье нагрелся, стал тяжёлым, почти огненным.
— Сними, — сказал Коля.
— Не могу. — Я попыталась — браслет не поддавался. Сидел на руке, как впаянный.
Потом земля разверзлась.
Не воронка — щель. Тонкая, светящаяся, тягучая, как смола. Она пахла озоном и древностью, той, которая глубже, чем все раскопы. Я хотела отшатнуться — но браслет потянул. Он стал наматывать невидимую нить, и я пошла. Не могла остановиться.
— Лена! — крикнул Коля и схватил меня за руку.
Второй рукой я ухватилась за берёзу. Берёза сгорела в один миг — не пламенем, а временем: листья пожелтели, опали, ствол почернел и рассыпался в труху.
— Отпусти, — прошептала я. — Иначе нас обоих…
— Не отпущу, — сказал он. — Вместе.
Браслет дёрнул. Мы провалились в марь — густую, тёплую, как материнское чрево. Я успела услышать голоса студентов: «Елена Александровна! Николай Иванович!». И всё стихло.
Мы падали. Или летели. Или стояли на месте, а мир вокруг менял декорации. Я видела леса, которых не бывало при Рюриковичах. Видела реки, текущие вспять. Видела людей в звериных шкурах, которые смотрели на нас и крестились — двумя перстами, как до раскола.
