Глава 1. Цена пророчества
Жильё своё он звал берлогово. Слово выдумал сам и гордился им, как иные гордятся гербом.
Была это добротная берлога, врубленная в скалу венцами в лапу, без единого гвоздя — кроме одного. На том гвозде тридцать лет висел меч и понемногу зарастал книжной пылью, как зарастает лебедой честный, но заброшенный огород. Всё остальное занимала библиотека, огромная, как совесть, и упорядоченная, как расписание почтовых лошадей. Тут стоял и словарь Даля в четырёх томах, тяжёлых, будто ворота, и жития, и травники, и брошюра «О пользе овса для престарелых воинов», прочитанная дважды и оба раза с раздражением.
Так что замок сэра Михайлы Иваныча Топтыгина, кавалера ушедшей эпохи, замком, положа лапу на сердце, не был. Замок — это где запираются. А медведь жил нараспашку, как раскрытая книга, и дверей не запирал вовсе. Библиотека, полагал он, есть место общественное, а стало быть, обязана быть доступной средой — и понедельником, и ещё четырьмя днями, как дырочками на пуговице. Седьмой же день он оставлял себе: сесть в тишине и перечесть написанное за неделю, ибо всё прочее на свете он уже читал.
Совсем всё. До последней виньетки. А когда честному зверю читать нечего, ему остаётся занятие, приличное его годам: писать самому. Чем он тихонечко и берложил — ежедневно, по главе, макая перо и смешно отдуваясь.
Ибо был толст.
Толст, одышлив, сед в морде и близорук до полной беспомощности. Без очков мир превращался в тёплое доброжелательное пятно, в котором ничего нельзя ни прочесть, ни зарубить. Очки берёг пуще меча. Плаща геройского не носил — носил шинель, сукно доброе, воротник кошачий. Шинель ту он в юности отбил у мелкого беса на Калинкином мосту и с тех пор считал заговорённой. А на левой когтистой лапе сидел перстень, золотой, с квадратным изумрудом — тот самый, что курчавый господин, умирая, снял с руки и отдал собирателю слов: «Возьми на память». Перстень после потерялся на сто лет, как теряется всё главное. Топтыгин его нашёл. Искру, что пробегала от него с ног до головы, медведь по нынешним годам списывал на радикулит.
А в мире было нехорошо.
Древняя Печать трещала по швам — трещала слышно, как трещит лёд под тем, кто вышел на реку в марте с полной уверенностью в себе и столь же полным пузом. Небо стояло низкое, рыжее. В посаде мужики глядели друг на друга косо, и косой этот взгляд был страшнее любого демона: ещё неделя — и брат пойдёт на брата, и всё, как водится, из лучших побуждений.
Нужно было что-то делать.
Сэр Топтыгин перерыл манускрипты. Ответов не было. Артефактов не было тем более. Последний артефакт он лет пятнадцать назад обменял на подлинный черновик «Чистовика» Лукьяненко, который держал теперь корешок к корешку с чистовиком «Черновика», — и не жалел ни минуты, потому что вместе они составляли законченную мысль.
