— Улыбнитесь, леди Шарлотта. Вы обручены, а не приговорены.
Эту фразу я услышала прежде, чем переступила порог Малого Золотого салона. Она принадлежала леди Харроу, первой статс-даме королевы, и была произнесена тем особым тоном, которым не утешают, а фиксируют несоответствие.
Я улыбнулась. Ровно настолько, насколько позволял приличиям разум и мышцы лица.
— Разумеется, миледи.
Салон был залит светом. Не уютным, не тёплым — демонстративным. Высокие окна, зеркала в золочёных рамах, шёлковые ширмы с королевским гербом. Здесь не создавали платья. Здесь утверждали образы, которые потом переписывали судьбы.
Я пришла не одна. Это было бы немыслимо.
По правую руку шла мать, прямая, собранная, в безупречном сером. По левую — тётушка Элеонора, уже мысленно рассказывающая всем знакомым, как лично присутствовала при выборе королевского свадебного наряда. Чуть позади держались две фрейлины, назначенные мне после помолвки, и камеристка с коробами тканей.
Я была центром этой процессии и при этом — самой молчаливой фигурой.
— Итак, приступим, — произнесла мадам Леру, королевская модистка, не кланяясь слишком низко. — Её Величество желает видеть вас безупречной.
Она не сказала «принц». Она сказала «Её Величество». В этой свадьбе всё уже давно было не про него.
Меня подвели к помосту. Служанки ловко сняли плащ, расправили юбки. Я стояла спокойно, позволяя рукам двигаться вокруг меня, словно я была не человеком, а статуей, которую готовят к торжественному открытию.
— Белый атлас, серебряная вышивка, закрытые плечи, — перечисляла мадам Леру, обращаясь к леди Харроу. — Линия скромная, но подчёркивающая статус. Без излишеств.
— Скромность сейчас — высшая форма роскоши, — одобрила та.
Мать молчала. Это было хуже всего. Когда она молчала, значит, всё шло именно так, как она считала нужным.
— Леди Шарлотта, поднимите подбородок, — сказала мадам Леру.
Я подчинилась.
— Вы будете много стоять. Перед людьми. Перед алтарём. Перед будущим. Осанка должна быть привычкой.
Я смотрела прямо перед собой, в зеркало. Девушка оттуда смотрела на меня с тем же выражением вежливого внимания, с каким я смотрела на всех последние недели.
— Ты выглядишь счастливо, дорогая, — наконец сказала мать.
— Я стараюсь, — ответила я.
Это было правдой. Я действительно старалась.
Ткани сменяли друг друга. Кружево прикладывали к коже, убирали, снова возвращали. Обсуждали оттенки, символы, традиции. Моё мнение спрашивали ровно настолько, чтобы соблюсти видимость участия.
— Этот узор слишком смелый.
— Этот — слишком простой.
— А вот это подойдёт. В нём нет лишнего.
