Дом пах чужой жизнью — сухой лавандой, воском для мебели и тем неуловимым, что бывает только в комнатах, где слишком долго молчали.
Я стояла на пороге с единственным чемоданом, у которого заедало левое колёсико, и с ключом, который нотариус вручил мне так торжественно, будто это была реликвия. Позади меня, на Лавандовой улице, шёл тот самый сиэтлский дождь, о котором я столько слышала и которого никогда не видела по-настоящему: нечто среднее между ливнем и моросью, влажное и неторопливое, будто небо решило опуститься пониже и посмотреть, что здесь происходит. Капли собирались на кедровых лапах, на кованой ограде, на моих ресницах, и каждая из них, казалось, спрашивала: ну и что ты здесь делаешь?
Хороший вопрос. Я и сама задавала его себе всю дорогу от аэропорта.
Мне тридцать четыре года. Ещё две недели назад я была старшим редактором в издательском доме «Пибоди и Лоу» в Чикаго и каждое утро входила в стеклянные двери с картонным стаканчиком в руке, твёрдо зная, что ровно в девять тридцать начнётся планёрка, а в одиннадцать принесут корректуру, и что на моём столе будет стоять фикус, уже четвёртый на моём веку: трое предыдущих сдались раньше меня. Двенадцать лет. Я прочла за это время столько чужих рукописей, что могла по первой странице определить, дотянет ли автор до финала или бросит на середине, как бросают недостроенный дом. Я умела находить в чужих текстах то место, где история дала трещину, и тихо, не обижая, предложить заделать её. Это был мой единственный настоящий талант, и мне казалось, что он будет кормить меня до старости.
Рональд Пибоди уволил меня в среду, в четверть пятого, тем же тоном, каким заказывают латте с двойным сиропом.
— Рынок меняется, Эллис, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Читатель хочет другого. Мы вынуждены оптимизировать.
Я не помню, что ответила. Помню только, что аккуратно сложила в картонную коробку свои вещи: кружку с отбитой ручкой, словарь Уэбстера, три карандаша, фотографию, на которой мы с мамой стоим на пирсе в Дулуте и обе щуримся от солнца. Фикус я оставила. Он был не мой. Он был, по правде сказать, единственным существом в этом здании, которое никогда не смотрело на меня с жалостью, и мне почему-то показалось, что его не стоит тревожить.
А через девять дней позвонили из Сиэтла.
— Мисс Эллис Хартли? Моё имя Освальд Фелпс, я нотариус. Боюсь, у меня печальные новости. Ваша двоюродная бабушка, Маргарет Хартли, скончалась в минувший четверг. Ей было сто лет. Она оставила завещание, в котором вы названы единственной наследницей.
