Показания Рэндольфа Картера
Я вновь повторяю вам, господа: ваш допрос тщетен. Удерживайте меня здесь сколь угодно долго; заточите меня в темницу или казните, если вам непременно нужна жертва, чтобы умилостивить ту иллюзию, которую вы именуете правосудием; но я не в силах поведать ничего сверх того, что уже было сказано. Всё, что мне удалось сохранить в памяти, я изложил с предельной искренностью. Ничто не было искажено или умышленно скрыто, а если некие детали остаются туманными, то лишь потому, что на мой разум опустилась сумрачная пелена – и потому, что сами ужасы, навлекшие её, были столь невообразимы, что не поддаются четкому описанию.
И я повторю вновь: мне неведомо, что сталось с Харли Уорреном; хотя я полагаю – или почти уповаю на то, – что он ныне пребывает в мирном забвении, если только подобное благословенное состояние вообще достижимо. Истинно то, что на протяжении пяти лет я был его ближайшим сподвижником и в определенной мере разделял его пугающие изыскания в области неизведанного. Я не стану отрицать – хотя память моя ныне зыбка и путанна, – что ваш свидетель мог видеть нас вместе, как он и утверждает, на Гейнсвиллском шоссе, когда в половине двенадцатого той роковой ночи мы направлялись к Большим Кипарисовым топям. Я даже подтвержу, что при нас были электрические фонари, лопаты и странная катушка провода с закрепленными на ней приборами; ибо все эти предметы сыграли свою роль в той единственной омерзительной сцене, что навеки выжжена в моем потрясенном сознании. Но относительно того, что последовало за сим, и причин, по которым меня одного, пребывающего в беспамятстве, обнаружили на краю болота на следующее утро, я вынужден настаивать на прежнем: мне неизвестно ничего, кроме того, что я повторял вам вновь и вновь. Вы твердите мне, будто на болотах и в их окрестностях нет ничего, что могло бы послужить местом действия для столь жуткого эпизода. Я же отвечу: мне неведомо ничего, кроме того, что я видел сам. Было ли то видением или кошмаром – я всем сердцем надеюсь, что так оно и было, – но это всё, что сохранил мой разум о тех немыслимых часах, проследовавших за нашим уходом из мира людей. А почему Харли Уоррен не вернулся – он сам, его ли тень или некая безымянная сущность, которую я не в силах описать, – об этом ведомо лишь ему одному.
Как я уже упоминал, мне были хорошо известны причудливые занятия Харли Уоррена, и я отчасти разделял их. Из его обширного собрания редчайших книг, посвященных запретным предметам, я прочел все те, что были написаны на доступных мне языках; однако их число ничтожно в сравнении с манускриптами на наречиях, для меня непостижимых. Полагаю, большинство из них было на арабском; а та книга, внушенная демонами и приведшая нас к роковой развязке – книга, которую он унес с собой в кармане за пределы человеческого бытия, – была испещрена знаками, подобных которым я никогда не встречал. Уоррен так и не открыл мне, что именно в ней содержалось. Что же касается характера наших изысканий – неужели мне снова повторять, что я утратил о них всякое ясное представление? Мне кажется даже милосердным, что это знание покинуло меня: то были занятия зловещие, и я предавался им скорее под воздействием неохотного, болезненного очарования, нежели по истинной склонности. Уоррен всегда довлел надо мной, и порой я испытывал перед ним страх. Я помню, как содрогнулся, увидев выражение его лица в ночь перед тем ужасным происшествием, когда он без устали рассуждал о своей теории – о том, почему некоторые мертвецы никогда не разлагаются, но почиют плотными и лоснящимися в своих могилах на протяжении тысячелетий. Но теперь я его не боюсь, ибо подозреваю, что он познал ужасы, превосходящие моё воображение. Теперь я боюсь за него.
