Я шла, не разбирая дороги, будто сама земля под ногами стала чужой и враждебной. Могильный холод сковывал ноги стальными обручами, пробирался сквозь кожу, хватал за кости, и каждый шаг давался ценой, которую я боялась назвать даже про себя. Пепел, тяжелый и серый, как пыль веков, опадал на волосы и плечи, оседал в легких горьким привкусом тлена. Он стелился под ногами хрупким стеклом — и хрустел, будто перемалывал чьи то безмолвные крики.
Меня влекла вперед неведомая сила — не желание, не воля, а древний, въевшийся в кровь зов, преследующий меня с детства: «Услышь… услышь… приди…» Он звучал не снаружи, а изнутри, царапая череп, словно кто то скребся в запертую дверь моего разума.
Выжженные деревья стояли, как черные кости погибшего леса, обугленная земля дышала запахом смерти — густым, маслянистым, въедающимся в ноздри так, что казалось, будто я уже никогда не смогу вдохнуть ничего чистого. А впереди извивалась кроваво огненная река — будто живая змея, сотканная из боли и пламени. Она обволакивала тернистый путь, лизала подошвы, шептала: «Поверни. Остановись. Сдайся». Все вокруг кричало, умоляло, приказывало повернуть обратно. Но что то более сильное, чем страх, чем сама жизнь, тянуло меня вперед.
Оказавшись на одном из островов, над которыми бурлила огненная река, я застыла, не в силах отвести взгляд. Семь каменных столбов уходили вглубь этого адского потока, будто ребра утонувшего чудовища. К ним были прикованы люди. Их тела раз за разом поглощал огонь реки, сдирая кожу, выжигая дыхание, заставляя задыхаться в муках, которые невозможно было даже назвать словами. А потом они вновь и вновь воскресали — только для того, чтобы снова гореть. Бесконечный круг боли, в котором не осталось ни надежды, ни смысла, ни даже желания кричать.
Я проснулась в холодном поту, будто из того мира меня вышвырнуло ударом в грудь. Пижама липкими щупальцами тянулась к телу, пропитанная чужим ужасом, который не хотел отпускать. Меня била мелкая дрожь, такая сильная, что зубы стучали, как будто в них бился отголосок того огненного шепота. Происходящее во сне казалось реальным — до мельчайших деталей, до вкуса пепла на языке.
— Соберись, Агата, это всего лишь страшный сон, — увещевала я себя, но голос звучал жалко и глухо, будто принадлежал кому то другому.
Заварив кружку двойного эспрессо, я вышла на балкон, вдыхая прохладу утра. На секунду мне показалось, что воздух пахнет гарью — настоящей, едкой, как в том кошмаре. Но это был просто городской смог, привычный и безопасный, такой до боли обычный, что от этого становилось еще страшнее. Я стряхнула с себя липкий ужас ночи, как тяжелое одеяло. Пепел, казалось, остался в волосах — серый, невесомый, неотделимый от меня. Я провела рукой по прядям — ничего. Только нервы, натянутые до звона.
