— Выстроились. Жить надоело?
Белый свет бил по глазам, как в операционной или в психиатрическом блоке. В центре зала стоял мужчина — высокий, сухой, седой, с холодными голубыми глазами. Ему было под шестьдесят. Голос жесткий, отточенный, без единой лишней интонации. Перед ним выстроились подростки от двенадцати до восемнадцати. Они стояли ровной линией, не двигаясь и не издавая ни звука. Под ногами трескалась плитка, кое-где виднелась засохшая кровь и валялись стеклянные осколки. Кто-то стоял босиком, кто-то в обуви не по размеру, но глаза у всех были одинаковые — пустые, словно в них давно никто не жил, остались только правила и цель.
— Не забывайте, для чего вы здесь, — сказал он уже тише, почти переходя на шипение. — Вы солдаты. Вы хотите стать элитой, профессиональными убийцами, теми, кого даже камеры не видят и волки не слышат.
Он говорил так, будто это великая честь, будто у них был выбор. На самом деле это был чистый блеф — большинство попало сюда не по своей воле, и многие вообще не хотели становиться частью такой грязной и глубокой жизни. Но выбора уже не осталось. И существовал ли он когда-либо?
Он замолчал и медленно пошел между рядами.
— А вы кто?
Он остановился у первого мальчика в строю, тот не шевелился. Смотреть в сторону здесь было запрещено — за это могли выбросить на улицу, где опасность подстерегала на каждом шагу, страшнее, чем в этих стенах. Тебя могли сделать ненужным даже для бродячих собак, и сделали бы это так, что ты сам начал бы молиться, чтобы тебя забрали обратно.
— Вы же мусор, — его голос стал еще тише. — Вас никто не любит, вы никому не нужны. Родители? Кто-то их никогда не видел, а кто-то видел и пожалел об этом. Они вас забыли, забили на вас, колются и бухают, только бы не вспоминать, что у них есть вы.
С первых же дней здесь учили не чувствовать — плакать было строго запрещено, даже без слез, даже внутри себя. Особенно тем, кто только попал сюда и у кого еще оставались осколки памяти и привычный страх.
— Вы едете в Ревикс, и там вам не жить. Здесь, по сравнению с тем местом, просто тепличные условия. Здесь вас хотя бы кормят. Здесь у вас пока еще есть кожа и свое мнение.
Он резко остановился, заметив мальчика лет двенадцати. Тот едва дышал, глаза опухли и покраснели от слез, но лицо уже было мертвым.
— Выведи его, — кивнул он парню чуть постарше, стоявшему вне строя.
Тот подошел без единого слова и рывком вытолкнул мальчика вперед. Мужчина тут же схватил ребенка за плечо, резко дернул на себя, взял за подбородок и начал медленно поворачивать его лицо к строю, держа, как куклу.
