— Ты вообще в зеркало на себя смотришь, корова жирная? — голос Роя ударил по кухне так же привычно, как хлопок дверью за его спиной. — Когда я на тебе женился, ты хотя бы в дверной проём проходила без усилий.
Я вздрогнула, хотя знала, что он скажет именно это. Всегда говорил. Иногда слово в слово, иногда меняя местами «корову» и «жирную», будто вносил разнообразие в нашу супружескую жизнь. Я стояла у плиты с деревянной ложкой в руке и мешала подливу, которая уже давно была готова и не нуждалась ни в помешивании, ни в моём присутствии.
— Ужин когда будет? — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Я, между прочим, с работы пришёл голодный. Не затем я тебя кормлю, чтобы ты тут мечтала, уставившись в кастрюли.
Я стиснула зубы так сильно, что челюсти свело. Ответить хотелось. Очень. Сказать, что он пришёл всего на полчаса раньше обычного, что мясо уже доходит, что хлеб нарезан, а стол накрыт. Но я знала, чем это закончится. Если повезёт — новой порцией слов. Если нет — он может и руку поднять. Не всегда. Но иногда.
— Сейчас, — выдавила я, не оборачиваясь.
Слово получилось тихим, почти прозрачным. Таким, какие он не считал за слова.
Рой фыркнул, прошёлся по кухне тяжёлыми шагами и демонстративно уселся за стол. Стул жалобно скрипнул, будто сочувствовал мне больше, чем собственный муж. Я чувствовала его взгляд между лопаток, как горячую иглу. Он всегда смотрел так, словно оценивал товар на рынке. Не тот, который хочет купить, а тот, что уже испортился.
— И смотри, не пересоли, — бросил он мне в спину. — Тебе и так соли в жизни хватает. Особенно на боках.
Смех у него был короткий, довольный. Я не обернулась. Если бы обернулась, он бы увидел, как у меня дрожат губы. А этого я ему не подарю.
Я снова мешала подливу и вдруг ясно поняла, что запах еды вызывает у меня не аппетит, а тошноту. В желудке сжалось, будто там лежал холодный камень. Я смотрела на своё отражение в мутном металле кастрюли и пыталась вспомнить, когда в последний раз улыбалась просто так.
Когда мне было семнадцать, я и правда была стройнее. Не худышкой, нет. Я всегда была кругленькой, с мягкими щеками и бёдрами, которые не помещались в узкие юбки. Но тогда моё тело было живым. Моим. Я смеялась громко, ела с аппетитом и не считала каждый кусок, будто он может стать причиной очередного скандала.
В семнадцать я вышла замуж, потому что очень хотела съехать из родительского дома. В нашем доре всегда пахло кислым молоком, усталостью и носками. Нас было шестеро детей, и родители умудрялись любить нас всех сразу и ни одного по-настоящему. Крики, вечные долги, бесконечная экономия на всём. Я спала на раскладушке у стены и мечтала о тишине. О двери, которую можно закрыть.
