ПУСТОТА.
ТРЕТЬЯ ИСТОРИЯ КАЙДЗИ
Глава I
Прошло три луны с тех пор, как лед в тронном зале Касуми растаял, но я до сих пор чувствую его в своих жилах. «Пустота» на моем поясе больше не поет – она шепчет. И этот шепот с каждым днем становится все громче, вытесняя звуки дождя, шелест бамбука и даже биение моего собственного сердца.
Мацудайра долго не хотел отпускать меня. Он сулил мне чин начальника личной гвардии, поместье у реки и право носить его родовой герб, но я лишь качал головой. Служба – это новые приказы, новые враги и новые смерти, а мне нужна была тишина, в которой я надеялся заглушить голос ножа. В итоге мы заключили негласный уговор: я ухожу, сохранив за собой статус «вольного меча» на службе клана, но обязуюсь явиться по первому его зову. Оставив за спиной блеск Туманного замка, я ушел на юг, в глухую деревню Хикари, затерянную среди рисовых чеков и сосновых рощ.
Здесь никто не знает меня как Кайдзи-ронина. Для местных крестьян я просто неразговорчивый путник, который ищет покоя. Чтобы не привлекать внимания и заработать на чашку риса, я выбрал жизнь простого труженика. Плотницкое дело стало моим спасением. В работе с деревом есть своя, тихая правда: если меч создан, чтобы разделять, то долото и рубанок – чтобы соединять и созидать. Мои руки, прежде знавшие лишь холодную сталь и шершавую кожу рукояти, быстро привыкли к теплу кедра и податливости сосны.
Местные поначалу косились на мои мозоли – они не были похожи на крестьянские, – но когда я за один световой день перекрыл крышу вдове О-Мицу, вопросы отпали сами собой. Теперь я целыми днями пропадаю на стройках: латаю стены амбаров, которые покосились от времени, или возвожу новые каркасы для хижин.
Особое утешение я нахожу в вырезании наличников. Когда я веду резцом по дереву, создавая сложные узоры, шепот «Пустоты» затихает. В эти мгновения я не убийца и не инструмент большой политики. Я – просто мастер, чья работа защищает людей от дождя и ветра. Ритмичный стук молотка заменяет мне барабаны войны, а запах свежей стружки вытесняет из памяти едкий запах гари.
Но по вечерам, когда я опускаю инструменты и тишина сельской ночи окутывает мою лачугу, воспоминания просачиваются сквозь щели, как холодный туман.
Я вижу лицо однорукого Сато и, конечно, Като. Мой верный соратник, который тогда, на балконе, сжимал мое предплечье в знак братства. Интересно, носит ли он сейчас шелковые одежды чиновника или его сердце всё так же тоскует по весу доспехов?
И О-Рин. Иногда мне кажется, что я вижу её силуэт в тени раскидистой ивы у ручья. Я вспоминаю её не как племянницу Сёгуна, а как ту дерзкую наемницу, что прикрывала мне спину в шахтах.
