Пыль, вечная и неизменная спутница Шестеренок, в тот день кружилась в воздухе с особой, торжественной ленью. Мириады золотистых частиц, подхваченных утренним бризом, плясали в лучах восходящего солнца, которое, казалось, прилагало все усилия, чтобы пробиться сквозь дымку прошлого и осветить руины, ставшие на этот раз не символом упадка, а пьедесталом для рождения чего-то нового. Пьедесталом, грубо сколоченным из обломков былого величия, усыпанным осколками памяти и полным незримых призраков, которые молчаливо наблюдали за происходящим, смешиваясь с тенями от покореженных балок.
На импровизированной площадке стояли трое. Их судьбы сплелись в тугой узел, решивший судьбу этого места. Их силуэты, резкие и угловатые на фоне размытого горизонта, казались высеченными из самого камня этих руин. Но сегодня двое из них должны были остаться, чтобы нести бремя мира, а один — уйти, чтобы нести бремя одиночества.
Алекс слегка отступил в тень от огромной зубчатой шестерни, вмурованной в основание площадки. Он позволял свету падать только на Рэйвен и герцога Аргенталя, словно делая их центральными фигурами этого нового спектакля. Он слушал, но слова доносились до него как сквозь толстое, мутное стекло: гулкими, ритмичными звуками, лишенными конкретного смысла. Его взгляд был прикован не к собравшимся перед ними выжившим — оборванным, запыленным, но не сломленным людям, с старательно почищенным оружием в руках и искрой надежды, теплившейся в глубине уставших глаз. Нет, его взгляд упрямо ускользал за их строй, за частокол из острых жердей, за покореженные, но гордо распахнутые ворота городка. Туда, где начинались Пустоши. Бескрайние, безмолвные, дышащие зноем и тайной, манившие своей безжалостной, абсолютной свободой.
Рэйвен, в своем неизменном потертом плаще, с пятнами машинного масла и выцветшими от солнца и крови участками, стояла прямо. На ее груди поблескивал новый, грубо отлитый из сплава обломков поверженных стражей символ — стилизованная птица, расправляющая крылья над сломанной шестеренкой. Знак лидера. Ее голос, привыкший отдавать приказы, и сейчас был наполнен металлической твердостью, но в его обертонах угадывалась странная, несвойственная ей уязвимость, будто она говорила не только с толпой, но и с самой собой.
— Наши друзья и близкие пали не за клочок земли, — раздавался четко и ясно ее голос. — Они пали за наше право дышать этим воздухом, не чувствуя запаха дыма от фабрик захватчиков. За право решать свою судьбу. Их имена могут стереться из памяти, как стираются надписи на камнях, но то, что они отстояли, — останется. Наш долг — не просто выжить. Наш долг — прожить ту жизнь, которую они нам подарили.
