Воздух в комнате не дрожал, не сгущался. Он просто становился плотнее — не физически, а на уровне восприятия, как звук за кадром, который чувствуешь кожей. В углу дорогого, но безликого номера отеля стоял высокий напольный светильник. Его тени вдруг начали подниматься. Они сгустились в две фигуры, лишённые чётких контуров, но обладающие неоспоримым присутствием. Их звали Агра и Кель.
— Смотри-ка, — голос Агры напоминал шёпот листвы в безветренную ночь. — Экземпляр номер один: старшая дочь. Жажда компенсировать все прошлые обиды квадратными метрами. Идеальная питательная среда.
Кель, чья сущность колебалась, как марево над асфальтом, издал звук, похожий на тихий смех.
— Примитивно. Эффективно. Мы просто подливаем масла в её врождённое чувство собственности. Она сама убедит себя, что забрать всё до последней щепки — это её священное право. Мы лишь… шепнули, что любое сожаление — это слабость, а любая уступка — поражение. Про то, что её счастье можно измерить в трёх квартирах, и ни квадратным сантиметром меньше.
Они не двигались, но их внимание скользило по пространству, как скальпель, вскрывая не тела, а души. Их метод был точен: найти трещину в самооценке, слабину в воле, незажившую эмоциональную рану — и надавить. Не создавать порок из ничего. Выращивать его из семени, уже посаженного самим человеком.
Внимание демонов было приковано к унылой двухкомнатной квартире в спальном районе, где воздух был густ от претензий. На столе лежали бумаги о вступлении в наследство — три квартиры от внезапно скончавшегося отца. Марина — женщина лет сорока, с лицом, на котором жёсткость боролась с триумфом, — разговаривала со своей сводной тридцатилетней сестрой Аней, которая стояла у порога, сжимая в руках потрёпанную сумку.
— Марина, я понимаю, по закону всё твоё. Папа не успел… Но ты же знаешь, как было. Мы с ним жили, я ему во всём помогала. У нас даже с мужем начались проблемы, потому что я ресурсы тратила на отца. А ты… ты после того, как отец ушёл от вашей мамы, не видела его. Просто… отдай хоть одну. Ту, однокомнатную. Мне с ребёнком некуда, — голос Ани дрогнул.
Марина холодно поправила блузку.
— Закон есть закон, Анечка. Если бы он хотел — написал бы завещание. Не написал. Значит, всё — законной дочери. А ты, извини, вообще в документах нигде не значишься. Какие могут быть претензии? Папа и твоя мать так решили, чтобы тебе льготы были. Вот и пользуйся льготами.
— Но это же несправедливо! — вырвалось у Ани, и слёзы наконец потекли по её щекам.
— Справедливость, милая, — отрезала Марина, — она в документах. Всё моё. И не собираюсь я ни с кем делиться тем, что по праву принадлежит мне. У меня свои планы.
